поставить закладку

 
   стороны света №3 |  текущий номергостевая книга | союз и   
Самуил Лурье
ИСТОРИЯ КУСТА
версия для печати    


Самуил Лурье

Странен, отчасти забавен, почти что жалок взрослый человек (не обязательно с длинной белой бородой! не обязательно в длинной белой блузе! вообще не обязательно собственной персоной Лев Толстой), задумчиво так составляя среди распаханных полей букеты из сорняков: "красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые, с ярко-желтой серединой "любишь-не любишь" со своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с свом медовым запахом" и т. д.
Смешно в 68 лет мечтать, даже - что напишете новое замечательное, - даже если вы действительно Лев Толстой.
А захотелось ужасно: сразу отчетливо представился пронзительный финал и - выведенный как бы спицей по воздуху - неизбежный к финалу путь - не то чтобы сцена за сценой, а скорей вообще прерывистая длительность, или воображаемый прозрачный объем, благоустроенный предчувствуемым ритмом.
Тоже и главное лицо - мучительно живое в пыльном, багрово-зеленом иероглифе внезапной подсказки: в этом бросившемся нечаянно в глаза - или брошенном? - кусте чертополоха, он же репей, бодяк, волчец, осот, он же мордвин, татарин, мурат.
"Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его".
Это случилось в имении Пирогово (35 км от Ясной Поляны), 18 июля 1896 года средь бела дня: нелепому старику с букетом явился на обочине проселочной дороги призрак. И молча крикнул ему прямо в угрюмые мысли: врешь, еще не кончено! не все кончено! И старик почувствовал - должно быть, последний раз в жизни - жаркий восторг. Такой, как если бы оставалось еще на что-то надеяться, и это что-то зависело от силы его желания, и эту-то силу в нем разжигал своим примером неистребимый ботанический инвалид. "Отстаивает жизнь до последнего, и один среди всего поля хоть как-нибудь, да отстоял ее", - думал старик, запоминая свои слова. И сказал кусту:
- Молодец! Так и надо, так и надо!
Куст был необыкновенно похож на то, что осталось в памяти от когдатошних кавказских, сорокапятилетней давности разговоров про последний бой одного знаменитого горца, Хаджи-Мурата. И - главное! - на то, как он сам, старик на пустынной дороге, Лев Толстой, понимал жизнь и за что любил.
Этот чертополох явно поджидал здесь именно его; но изображал (с явным вызовом и не по-актерски талантливо) почему-то двоих - Льва Толстого и Хаджи-Мурата. Того и другого сразу. Оставаясь растением. Но заключая в себе и даже как бы излучая некий волнующий смысл.
Который нельзя же не попробовать выразить письменно, раз уж вы действительно все еще Лев Толстой.

2

И он попробовал. Взялся через три недели, написал за три дня почти без помарок, назвал "Репей". Небольшой такой рассказ.
Ровно через месяц перечитал - не понравилось. Даже править не стал.
Еще через месяц, в конце октября, опять перечитал - "не то". Дальше - триллер (см. соответствующий трактат А. П. Сергеенко, несравненного специалиста). Коротко сказать - шесть лет. Десять редакций текста. В десятой, канонической, некоторые главы Толстой переделывал по два и по три раза, первую - одиннадцать раз. Первое предложение - пять раз, второе - трижды.
В самый последний раз физически дотронулся до рукописи 19 декабря 1904 года.
Но про себя, в уме - продолжал "Хаджи-Мурата", я полагаю, до самой смерти. За месяц до нее, 3 октября 1910 года, заснув днем, никак не мог очнуться (домашние подумали: удар; Софья Андреевна в соседней комнате молилась: "Господи! Только бы не на этот раз, только бы не на этот раз!") - но и в беспамятстве какой-то текст не давал ему покоя:
"Лежа на спине, сжав пальцы правой руки так, как будто он держал ими перо, Лев Николаевич слабо стал водить рукой по одеялу. Глаза его были закрыты, брови насуплены, губы шевелились, точно он что-то пережевывал".
Вряд ли этот текст был не "Хаджи-Мурат".

3

Спрашивается: из-за чего так мучился (хотя бывало и наслаждение)? Возился дольше, чем с "Карениной". Что не ладилось, не клеилось? Почему вдохновение так долго не ловилось после первого сеанса? Ведь еще тогда, в "Репье", все самое важное из нынешнего "Хаджи-Мурата", все незабываемое уже существовало.
Там были: куст чертополоха; последний бой Хаджи-Мурата; его отрубленная голова. Также крепость Воздвиженская, майор и спутница его жизни; последние двое - в главных чертах.
Уточнить, уплотнить, округлить, и - чего еще Толстому было надо?
А надо ему было, судя по всему (точней - судя по направлению движения), не более, не менее, как душу Хаджи-Мурата, его личную бессмертную сущность. Имелись же на бумаге только наружность и приемы поведения, притом поведения в чуждой среде (а наружность - глазами врагов). Плюс краткая биография, верней - досье, составленное из отрывочных сведений, мелькнувших в прессе. Ну и заключительные часы, минуты, секунды. Мало, казалось Толстому, - мало, мало!
"Для того чтобы понять, как он умер, надо рассказать, кто он был".
Потом оказалось необходимым, кроме как и кто, расследовать и разъяснить - отчего.
Но не удавалось. И в конечном счете - скажу сразу - не удалось. И даже не понадобилось. Для достигнутого результата - никем ведь не превзойденного! - достаточно было сосредоточиться на как. Но результат, полученный таким путем - кратчайшим и поэтому сомнительным, - Толстого не устраивал.
В самом деле, отчего погиб Хаджи-Мурат? Разберем на звенья всю цепочку, как бы снизу вверх. От вызванной ранениями кровопотери? От причинивших ранения пуль? Оттого, что какой-то татарин указал преследователям (у которых были ружья, заряженные этими пулями) рисовое поле, посреди которого Хаджи-Мурат укрылся в кустах? Оттого, что весной рисовые поля бывают залиты водой, так что и на лошади проедешь только шагом?
История куста. Рисунок художника Сергея САМСОНОВА
Рисунок Сергея Самсонова   
(Какая тяжесть в этих косных фразах, где сюжет на полной скорости внезапно тормозит! "Лошади со звуком хлопания пробки вытаскивали утопающие ноги в вязкой грязи и, пройдя несколько шагов, тяжело дыша, останавливались. Так они бились так долго, что начало смеркаться, а они все еще не доехали до реки".)
Stop! Как он попал на это рисовое поле? Ответ: заблудился. Но как же он мог заблудиться? Не разведал, выходит, дорогу, не озаботился проводником? (Из тех, предположим, лазутчиков, что приходили в крепость накануне.) Опытнейший полевой командир - как же так? Выбирался-то из гор со всеми предосторожностями, - а обратно в горы рванул на авось?
Очевидные ответы: побег решен в последнюю минуту - точней, глубокой ночью, когда лазутчики давно уже ушли; Хаджи-Мурат не доверял этим лазутчикам и вообще никому, кроме своих мюридов, или, как их там, нукеров; привык полагаться на свою удачу. Не очевидные: мусульманский фатализм; подсознательное влечение к смерти.
Не очевидные каждый взвешивает сам, без помощи автора. Насчет очевидных: точно ли Хаджи-Мурат совсем не готовился к побегу? разве? а порох, пули? боеприпасы-то приобретены заранее! Причем - у солдата, тут же, в гарнизоне, так что если говорить о конспирации, то риск, что солдат, проспавшись, донесет или, наоборот, по пьяной лавочке проболтается, - тоже был достаточно высок. А касательно веры в счастливую звезду, - я и говорю: не что иное, как собственная беспечность - неосторожность, непредусмотрительность, называйте, как хотите, - завела Хаджи-Мурата на рисовое поле. Однако же прежде, насколько мы знаем, он таких просчетов не допускал; остается одно: всему виной - страшная спешка.
Что же он узнал той ночью такое новое и страшное, не терпевшее отлагательства, принудившее порушить и всю эту затею с переменой фронта, и клятву, данную русским начальникам (сделавшись, таким образом, теперь уже дважды предателем, дважды бесчестным: и для туземцев, и для колонизаторов), и стремглав броситься восвояси, не зная броду?
Написано так: "Друзья его, взявшиеся выручить семью, теперь прямо отказывались, боясь Шамиля, который угрожал самыми страшными казнями тем, кто будут помогать Хаджи-Мурату". Поразительная ошибка мастера! Упустить, позабыть заготовленный сильнейший ход! А все оттого, что сам уже запутался в бесчисленных вариантах. Ведь у него была уже сцена, в которой Шамиль велит сыну Хаджи-Мурата, Юсуфу, написать отцу, что если тот не воротится, Юсуфу вырвут глаза!
Самый посредственный беллетрист, любой начинающий сообразил бы: пускай лазутчики доставят Хаджи-Мурату послание сына как раз эту роковую ночь. И отчаянная поспешность - и холодная жестокость - последовавших действий были бы мотивированы сильнейшим аффектом.
Толстой ограничился повторением ходов - и возникает вроде как déjà vu: кончается глава XXII (а всего двадцать пять) наступает ночь на 9 апреля 1852 года, - но ситуация та же, какой была 23 ноября 1851-го, в главе I - когда кунак и родственник рассказывал Хаджи-Мурату, "что вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля, и что поэтому надо быть осторожным".
Уже тогда семья Хаджи-Мурата была в руках у Шамиля. Уже тогда было ясно, что Шамиль вряд ли ее отпустит, а если Хаджи-Мурат не сдастся, - точно не пощадит. Тем не менее, Хаджи-Мурат не стал и пытаться освободить семью, а бежал в расположение русских войск. Бежал, потому что люди Шамиля преследовали его по пятам, и местное население им помогало, а у самого Хаджи-Мурата - только четверо вооруженных да какие-то не известные нам тайные сторонники (он уверял князя Воронцова, что - влиятельные) где-то в аулах Аварии.
Оставшись в горах, он не мог выручить семью, а перейдя к русским - мог. Либо отбить вооруженной силой (частью наняв, частью завербовав исполнителей при посредстве упомянутых друзей), либо - выкупить: русские отдадут Шамилю захваченных ими боевиков (и в придачу некоторую сумму денег) - Шамиль отдаст русским семью Хаджи-Мурата - ну а там посмотрим. Что же изменилось к XXII главе? Только одно: выяснилось окончательно, что первый план неосуществим. (А также - но это как-то между прочим, - что Хаджи-Мурату откуда-то известно: Шамиль пригрозил ослепить его сына, "отдать по аулам" мать и жену.)
Что же делать? Сосредоточить все усилия на осуществлении другого плана? Нет, совсем наоборот: "надо бежать в горы и с преданными аварцами ворваться в Ведено и или умереть, или освободить семью".
Но позвольте, позвольте - с какими преданными аварцами? Они же вот только что наотрез отказали в поддержке, да еще под таким беззастенчивым предлогом: боятся! Это друзья - как же надеяться увлечь за собой кого-то еще? Тем более теперь, когда в глазах своего народа Хаджи-Мурат - изменник? Если не было такого шанса в главе I, то теперь и подавно.
Стало быть, решение, которое Хаджи-Мурат обдумывал всю ночь, - не опирается на анализ каких-то новых обстоятельств. Это вообще не вывод, просто шаг - чисто импульсивный, а притом и легкомысленный: никакого следующего не предполагает, даже в случае успеха.
"Выведет ли он семью назад к русским, или бежит с нею в Хунзах и будет бороться с Шамилем, - Хаджи-Мурат не решал. Он знал только то, что сейчас надо было бежать от русских в горы". Мы-то видим: ни в этот самый Хунзах (как раз откуда он изгнан) ему дороги нет, ни русские не поверят ему во второй раз, если сейчас он обманет.
А Хаджи-Мурат ничего этого словно не понимает!

4

Вот над чем Толстой бился: известные ему реальные факты не раскрывали, кто был этот человек. Кроме подвигов невероятной храбрости, прочее все бессвязно. Ведь по биографии-то не просто башибузук, и не просто один из партизанских предводителей, но и политик, администратор. Управлял Аварией то как ставленник русских, то как наиб Шамиля, еще прежде вращался при ханском, так сказать, дворе, - все это требовало не только харизмы, но и выдержки, но и ловкости ума, но и способности к дальновидному расчету.
Поэтому легко было Толстому писать Хаджи-Мурата и в компании армейских офицеров, и в гостиной младшего Воронцова, и даже на балу у Воронцова-старшего: осанка достоинства, учтивость, невозмутимость; молчалив и подозрителен, вечно настороже; но приветлив с теми, кто к нему расположен, и т. д.
А вот, к примеру, из-за чего Хаджи-Мурат рассорился с Шамилем - не вычитать было нигде, и никак не вообразить. Насилу придумалось - и не то что неправдоподобно, а как бы высунулся из текста другой какой-то человек: отнюдь не умеющий держать язык за зубами. Простодушный рубака, хвастливый восточный князек:
"Но тут случилось то, что у меня спросили, кому быть имамом после Шамиля? Я сказал, что имамом будет тот, у кого шашка востра. Это сказали Шамилю, и он захотел избавиться от меня…" То-то и есть. Основная проблема истории Хаджи-Мурата: вдумываясь: отчего в ней случилось то или другое, - теряешь из виду того, с кем случилось, - вот именно, кто он.
Не вздумай он вернуться в горы, не погибни при этом возвращении, да не прояви перед гибелью такой героизм - был бы обыкновенный предатель, без всякой истории.
В свое время, в 1851-м, молодой граф Толстой, сообщая брату кавказские новости, так и высказался, поскольку предвидеть будущее не умел: "…Второе лицо после Шамиля, некто Хаджи-Мурат, на днях передался русскому правительству. Это был первый лихач (джигит) и молодец по всей Чечне, а сделал подлость".
Но вторая (так сказать, возвратная) измена, совершенная к тому же с мужеством прямо нечеловеческим, - она-то и создала историю Хаджи-Мурата.
На первый взгляд, совершенно бессмысленную. Но совершенно бессмысленных историй не бывает, хотя бы потому, что они не поддаются изложению. Значит, и в этой следовало разыскать какую-то логику.
В армии, да и вообще в России, было решено, что авантюра Хаджи-Мурата была не что иное, как разведоперация: по заданию Шамиля разыграл перебежчика, высмотрел, сколько у завоевателей живой силы и техники, да где что размещено, - и давай Бог ноги. А Воронцов-senior лопухнулся, и только счастливая случайность помешала шпиону благополучно скрыться. Логично, не правда ли?
Толстой не стал унижаться до прямых возражений, типа: что такого мог Хаджи-Мурат высмотреть, чего инсургенты не знали? мало, что ли, было у них соглядатаев в каждом населенном пункте, занятом войсками? какой смысл ради порции разведданных жертвовать авторитетом одного из главных руководителей народной войны? или Шамиль рассчитывал, что русские генералы посвятят Хаджи-Мурата в свои стратегические разработки? К тому же стратегия эта была у горцев как на ладони: рубить леса, сжигать аулы - вот и вся стратегия, но страшней нее не было ничего (не зря Николай I так ею гордился). Аборигенам, чтобы догадаться, что империя не успокоится, пока не отнимет у них всю свободу (и по ходу дела много жизней), не нужна была разведка. Об ответном наступлении речь не шла. Для подготовки же мелких вылазок хватало, повторимся, сведений, приносимых так называемыми мирными или своими в обличье мирных, - зачем посылать такого знаменитого и ценного человека, как Хаджи-Мурат?
Вот разве что, втершись в доверие, он завел бы русскую армию, как Сусанин - поляков, - куда-нибудь в долину Дагестана, где их ждали бы и перебили. Но если имелось такое намерение, зачем он не попытался его исполнить? куда спешил?
От всех этих глупостей Толстой отмахнулся. И построил поведение Хаджи-Мурата на двух опорах - на гордости с честолюбием, с одной стороны, и на любви к матери и старшему сыну - с другой. На привычке к военным победам и - за них - к власти и почету. И на постоянной внутренней связи с двумя людьми, присутствие которых ощущается как счастье.
Шамиль рубит обе опоры. Шамиль - враг.
Русские воюют с Шамилем. Врагу Шамиля они охотно помогут. Русские, значит, - союзники. Им нужны его победы, верней - одна победа: над Шамилем. Ему тоже нужны победы, и над Шамилем - особенно. Еще нужней, причем гораздо нужней - чтобы семья находилась в безопасности. Вот, значит, всё и сходится в тот самый второй план спасения своих, о котором я уже говорил.
Русские отдадут Шамилю захваченных ими боевиков (и в придачу некоторую сумму денег) - Шамиль отдаст русским семью Хаджи-Мурата, и за это Хаджи-Мурат покорит русскому царю Кавказ, победив и прогнав Шамиля.
Курсив здесь для того, чтобы наглядней было, какой это вздор.
Если Хаджи-Мурат действительно верит в этот план, - значит, он совсем не понимает положения.
Воронцов, европеец, понимает - и прямо говорит Хаджи-Мурату, "что Шамиль ни в каком случае не выдаст ему семейства".
Чернышев за две тысячи верст, в Петербурге, и то понимает - и советует императору сослать Хаджи-Мурата вглубь России, чтобы Шамиль не мог шантажом выманить его обратно в горы. А Хаджи-Мурат как слепой. Или как во сне. О чем-то просит, что-то обещает, чего-то ждет, - как будто есть и у него какое-то будущее время. Так верит в свою свободу рыба, которую подсекли, но еще не тащат.
Боль в жабре чувствует, - но что крючок привязан к леске, а леска - к удилищу, а удилище - в руках у кровожадного врага, - это где-то за пределами кругозора.
Возможно ли, логично ли, чтобы взрослый (1812-го г. р.) человек, военный человек, политический человек, - был настолько наивен?
Наверное, да - потому что если это невозможно и нелогично, то история опять рассыпается; в ней не сохраняется ни малейшей искры смысла: ради чего же, в конце-то концов, Хаджи-Мурат предал свою родину?
Остаются еще, как мотивы, честолюбие и жажда мести. Ближе к финалу пересиленные привязанностью к родным.
Но чтобы утолить честолюбие и жажду мести, Хаджи-Мурат не делает ровно ничего. Только мечтает - перед сном или вместо сна. Как мальчик, начитавшийся романов, как герой "Белых ночей", как Обломов:
"Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он опять будет управлять не только Аварией, но и всей Чечней, которая покорится ему. С этими мыслями он не заметил, как заснул".
Проснувшись, Хаджи-Мурат уйдет к русским. Через пять месяцев попытается вернуться. И тут опять deja vue. Он опять замечтается, точно с такой же протяжной ленцой:
""Остаться здесь? Покорить русскому царю Кавказ, заслужить славу, чины, богатство?"
"Это можно", думал он, вспоминая про свои свидания с Воронцовым и лестные слова старого князя".

5

Итак, - скажет критик, - сюжет не совмещается с характером героя!
Ну и Бог с ним, с критиком. И с сюжетом. И даже с характером.
Человек, изображенный Львом Толстым, почти всегда больше своего характера.
То есть всегда - если он изображен с любовью.
Потому что когда кого-нибудь любишь, то не важно, какой у него характер, а важно только, чтобы он был всегда.
Как историческое лицо Хаджи-Мурат - загадка. Как литературный герой - неисправная кукла.
Но когда он идет к фонтану под горой, держась за материнские шаровары, - когда бесшумно взлетает, словно огромная кошка, в седло, - когда, вырвав из бешмета клок ваты, затыкает себе рану и продолжает стрелять, - читателю так же, как и автору, нестерпимо знание, что существует смерть.
С этим чувством и ради этого чувства написан "Хаджи-Мурат": с чувством, что реальность прозрачна, бесконечна, залита нежным светом и наполнена смертными существами, которым дано понимать друг друга посредством бессмертной любви.
И что эта реальность разрушается работой огромных невидимых машин, принуждающих все живое превращаться в мертвое.
Но что у него - лично у Льва Толстого - пока не отключились мозг и голос, - есть сила спасти многое и многих.

То-то он и умер таким молодым.
Помните, кстати, что проговорил напоследок?
Громко, убежденным голосом, приподнявшись на кровати:
- Удирать, надо удирать!
Смерть раздирала его на волокна, точно он был стеблем чертополоха, - но была еще какая-то мысль:
- Истина… люблю много… все они…
Больше ничего.


© Copyright Самуил Лурье   Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
© Copyright журнал "Стороны света"   При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
  Яндекс цитирования Rambler's Top100