добавить в избранное

 
 ГРИГОРИЙ  МАРК
  ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

  
   Журнал 'Стороны Света'
сайт творческого  СОЮЗа И
НА САЙТЕ
  • ГРИГОРИЙ МАРК
  • ПОЭЗИЯ
                      Глаголандия,  2003 (в PDF)
  • КНИГИ ПРОЗЫ
                      Музей (в PDF)
                      Возомнившие (в PDF)
                      Толковый Словарь Григория Марка
                      Дело №..., И. против О.
  • ДРАМАТУРГИЯ
                      Следствие закончено (в PDF)
  • АВТОРСКИЕ ССЫЛКИ
  • ГРИГОРИЙ МАРК В ЖУРНАЛЕ СТОРОНЫ СВЕТА
  • ГРИГОРИЙ МАРК В ЖУРНАЛЬНОМ ЗАЛЕ
  • АВТОРСКИЙ САЙТ ГРИГОРИЯ МАРКА
  • Григорий Марк
    Григорий Марк родился в Петербурге, в настоящее время живёт в США. Начал печататься в 1987 г. Выпустил четыре книги стихов ("Гравёр", Effect Publishing, New York, 1991; "Среди Вещей И Голосов", Hermitage Publishers, New Jersey, 1995; "Оглядываясь Вперёд", Фонд Русской Поэзии, Петербург, 1999); "Глаголандия", Фонд Русской Поэзии, Петербург, 2003 и две книги прозы "Имеющий Быть", Росспринт, 1996 и "Возомнившие", Водолей, Москва, 2005.
    Печатался в "Арион" (4, 1997; 3, 1999; 4, 2001), "Бостонское Время", "Время и мы" (№№ 99, 112, 118, 131, 137, 139), "Грани" (№№ 148, 158), "Досье Литературной Газеты" (2, 1993), "Дружба Народов" (7, 1993; 7, 1997; 8, 1998; 11, 2000; 12, 2004), "Звезда" (9, 1994; 4, 1997), "Знамя" (9, 1993; 3, 1995; 9, 2001; 9, 2003), "Континент" (№№ 51, 107), "Новый Журнал" (№№ 172-173, 176, 181, 188, 201, 205, 207, 209, 210, 217, 222, 227, 230, 239), "Новый Мир" (10, 1994; 2, 2003), "Новое Русское Слово", "Литературные Новости" (9, 1992), "Октябрь" (5, 1997; 3, 2000) , "Русская Мысль"), "Театральная Жизнь" (13-14, 1992), "Слово" (№№ 12, 13), "Стрелец" (10, 1988), "Юность" (1, 1992) и др. Переводы стихов Г. Марка на английский публиковались в "Glas", 10, 1995 (United Kingdom), "Word", 13, 1993 (USA), "Modern Poetry In Translations", 11, 1997 (United Kingdom), "Przekladniec", 2000 (Poland).
    О творчестве Г. Марка написано более 20 работ, которые были опубликованы в "Время и Мы" (№131), "Звезда" (4, 1997), "Знамя" (12, 1995; 3, 1998; 8, 2000; 10, 2004), "Грани" (1, 1992), "Литературная Газета" (7/6/1996), "Литературная Газета" (7/6/1996), "Новый Журнал" (№№ 197, 210, 223), "Новое Литературное Обозрение" (18, 1996; 69, 2004) "Новый Мир" (8, 2000), "Новое Русское Слово" (26/6/1991, 27/6/1995), "Русская Мысль" (11/10/1991, 21-27/9/1995, 1-7/5/1997), "Панорама" (7|1|1992), "Столица" (40, 1992), World Literature Today (Aut. 95; Sum. 2001; May 2005).

    * * *

    Ещё одна зима
    пришла по мою душу,
    ещё раз всё кругом
    затянет белизной...
    Опять лежать впотьмах,
    закрыв глаза, и слушать
    ликующий псалом
    метели за стеной.

    И плыть над мостовой
    сквозь голоса органа
    всех водосточных труб -
    промёзших, длинных снов.
    Их рой над головой
    мерцает покаянно,
    и льются звёзды вглубь
    заснеженных дворов.

    Тугой свисток внизу
    истошный, истеричный,
    как бабий крик: "Пустии",
    усиленный стократ.
    В невидимом лесу
    пустая электричка,
    сошедшая с пути,
    несется наугад.

    За городом дома
    под простынёю снега
    торчат, как позвонки
    на согнутой спине...
    А я плыву впотьмах
    между землёй и небом,
    сжимаю кулаки
    и бормочу во сне:
    "еще одна зима...".

                                22-24 Ноября, 2002


    * * *

    На склоне лет,
    на склоне лета
    ты сам ответ.
    И все приметы
    прожитых лет
    как пятна света,
    как длинный след
    висящий где-то
    в кромешной тьме...

    Там в жизни прежней
    дом на холме
    плывёт неспешно,
    как стих в псалме,
    во тьме кромешной...
    Там мох, как мех
    разбухший, нежно
    укутал рухлядь,
    и мамин смех
    блуждает в кухне
    в кромешной тьме...

    Там ветер стонет,
    сводя с ума
    синклит вороний.
    И вниз с холма
    старик по склону
    идёт кряхтя,
    и с ним ребёнок.
    Идут впотьмах
    два человека:
    тот, кем был я
    назад полвека,
    и тот, кем стать
    придётся мне
    лет через пять
    в другой стране.

    Крик воронья
    блуждает в кронах.
    А двое я
    идут по склону.
    и дождь струится
    по ним ручьями.
    Смывает лица.
    Смывает память.

                                 Февр-Март, 2002


    * * *

    Расстелив на крыше тень
    тучи войлочной, сечёт
    ветер розгами антенн
    небо нежное. Со стен
    синева, как кровь течёт.

    Строй кирпичных труб притих,
    и от страха чёрный газ
    валит из стволов пустых.
    А напротив хитрый стих
    (тот, что пишется сейчас),

    весь бессмертный как Кащей,
    ум свой вперивши в стекло,
    втуне, всуе и вотще
    постигает ритм вещей.
    В черепной коробке Зло

    загорелось. Стих стоит,
    опираясь на протез.
    И такой у него вид,
    словно он руководит
    экзекуцией небес.

                                 Февр-Март, 2002


    Храбрый портной

    Махровую выкроил
    фразу навырост
    себе самому -
    дорасту, а потом
    скажу её вслух.
    И мой голос не выдаст,
    как жил я с зашитым,
    скривившимся ртом

    И махом одним -
    семерых побивахом.
    Как мухи убитые,
    годы лежат.
    Заморыш-портной,
    замирая от страха,
    махровую фразу
    мычит наугад.

                                 28 Мая, 2002


    В туннеле чавкающих,
    вложенных друг в друга
    раскрытых ртов,
    переливающихся пятен
    шёл, шею вывернув,
    весь красный от натуги
    вперёд оглядывался,
    в будущее пятясь.

    Вокруг присоски
    воспалённые дышали,
    росли сквозь мякоть,
    сквозь ребристый нёбосвод,
    за мной срастались
    в темноте, переплетались
    со страшной скоростью,
    и закрывался вход.

                                Aвг. 2002


    * * *

    Языком подправляя
    согласные, прочно
    их слюною скрепить.
    Чтоб шершавые грани
    обкатались во рту,
    создавая звучанье,
    чтобы выдохновеньем
    наполнилась строчка.

    Оправдание жизни -
    слова. Сердцевина.
    Важно со-гласование,
    их расстановка
    друг за другом, как цифр
    на ценах в витрине.
    Нанизать на дыханье:
    найти огласовку,

    чтобы речитатив,
    отделившись от тела,
    смог прижизниться,
    выплыть в просодии к свету,
    чтоб внизу, в глубине
    мощным хором запели
    миллионы телец
    кровяных, и при этом

    чтобы гласные лились
    цветными ручьями,
    деловито шныряли в них
    юркие стаи
    запятых-головастиков
    между камнями...
    И плескались младенцы,
    словами играя.

    Но как только кончается
    про-изнесенье
    исчезает мираж.
    остаются зигзаги
    закорючек корявых,
    скукоженных теней -
    костылей твоей памяти
    след на бумаге.

    А язык ещё тычется
    в нёбо . Звучанье
    не выходит наружу.
    И ком постепенно
    набухает, растёт,
    застревает в гортани.
    Словно спазм немоты,
    этот ужас блаженный.

                                5-6 Ноября, 2002


    * * *

    Ползут муравьи
    по Господней ладони
    вдоль линии жизни.
    Вращают глазами.
    И медленно дышат
    отвесные склоны
    живого туннеля
    над их головами.

                                10 Окт. 2002


    * * *

    Прикоснулся рукою - и робко прижалась
    сердца линия в тёплой ладони твоей
    к моей линии жизни. Прильнула плотней,
    стала влажной, горячею, затрепетала,
    нежно охая, ахая, ойкая - звуки
    распустились в касаньях. Их лепет живой
    заплетается, сделать нельзя ничего.
    Это нить жизни-сердца связала нам руки.

                                 18 Апр. 03


    * * *

    Приоткрыл для себя часть души наугад.
    Появился зрачок и вокруг чёрный нимб
    из дрожащих ресниц. А потом его брат
    и близнец отслоился, повис рядом с ним.
    То молитва, то похоть в лице мельтешат,
    освещённом неярким сияньем двойным.

    У души моей длинный, извилистый рот,
    вдоль которого бегает маленький тик.
    Как у гончей, свисает горячий язык,
    и всё время слюна голубая течёт
    нитью жидкого света на пухлый кадык,
    где под кожею рощица нервов растёт.

    Нездоровым румянцем душа расцвела.
    Растолстела, обабилась... Будто одной
    некошерной едою с чужого стола
    ещё с детства кормили её на убой.
    Слоем белого жира уже заплыла,
    но, похоже, сумела остаться живой.

    Если долго над нею стоишь, то слышны
    голоса. Что-то важное бьётся в словах,
    словно исподволь истая исповедь в них
    проступает наружу. Ещё один взмах -
    и душа нараспашку. Поглубже взгляни:
    видишь, Божье мелькнуло? Наверное, страх.

                                 Май , 03


    * * *

    И тогда перед мысленным слухом возник
    оживающий знак смутных смыслов звучаний,
    словно блудное слово вернулось в язык
    позабытым названием для покаянья.
    Это блудное слово, с родными словами
    взявшись за руки в длинную фразу, стояло
    с перевёрнутым ртом и молилось упрямо
    над дырой-алтарём в центре круглого зала.

    Тело слова во тьме проступало всё резче.
    И дыра перед ним была чёрной воронкой.
    Потерявшие форму старинные вещи
    из открытого купола струйкою тонкой
    сквозь воронку стекали, в стихи превращаясь.
    И сиял шарик музыки в облаке лунном.
    Там в скрещенье прожекторов ангелов стая
    распевала стихи на расслабленных струнах.

                                 9-10 Июня, 03


    * * *

    Вчера, наконец,
    после долгой борьбы
    решился писать
    что-то вроде ответа
    на всё, чем я жил.
    И увлёкся сюжетом.
    Ушёл с головою
    в писанье, забыл,
    что в жизни моей
    cлишком мало судьбы...
    А русский язык
    не прощает нам это.

    И фраза-ответ,
    та в которой семь бед,
    живых, кровоточащих
    семь кривотолков,
    вернулась к началу,
    к словам о судьбе.
    За шею меня
    обвила ненадолго,
    и, дёрнувшись буквами,
    взвыла, замолкла -
    как будто в петле,
    задохнулась в себе.

    Я вытащил голову.
    В небе тотчас
    возникла шаров
    разноцветных армада.
    Она приближалась.
    Совсем уже рядом
    висел в каждом шаре
    слезящийся глаз,
    обмотанный плотною
    плёнкою радуг...
    И плыл над армадой
    сияющий бас.

    Казалось, гудела
    луна в небесах.
    Взбухали звучаньем
    шаров переливы.
    И лопались с треском
    внутри их глаза,
    как страшный салют.
    В середине всех взрывов
    стоял я - оглохший -
    и ждал терпеливо,
    когда это кончится,
    и голоса

    вернутся к словам....

                                 Июль-Авг., 2003


    Апофатики

    1. Слово "есть" немотой обозначено, пропуском слова -
    самый главный без-личный, без-временный инфинитив
    обладанья, потребности быть продолженьем былого,
    непрерывности жизни и речи, её негатив.

    Негатив, где узоры из пауз слышней чем слова,
    где на паузах держится всё, что поётся, дыханье,...
    Знак согласия - согласованья утрат, тот едва
    проступающий ритм перебоев и всплесков молчанья.

    Так колонны нужны для свеченья пустот между ними.
    Прочной связью пустоты внутри нас растут и теперь,
    наконец, понимаешь: чем старше, тем не-отвратимей
    ритмом жизни становится чередованье потерь.

    2. Ожиданье, что Он пустотою накажет последней...
    В доме для престарелых евреев - слепых и глухих -
    под ногами сестёр вечно путаясь в собственных бреднях,
    будешь ночью бродить, бормотать, как молитвы, стихи.

    Позабытый родными и Богом, с бессмысленным смехом
    по ночным коридорам блуждая в пижаме измятой,
    будешь слушать, как глухо силлабо-тоническим эхом
    у тебя в голове отдаваясь, пульсирует святость.

    Всё страшнее становятся паузы. Жизнь понемногу
    растворившись в пустотах, теряет своё естество.
    И ты сам, высветляясь дотла перед длинной дорогой,
    забываешь себя, превращаясь в частицу Его.

                                Июль-Авг., 2003


    * * *

    В чащах слов, прорастающих медленным смыслом,
    где, как ноты, валяются клочья железа,
    и впиваются в музыку ржавые числа,
    бродят с рёвом стада одичавших поэзий.

    Среди острых кустов, среди сучьев поющих,
    россыпь красных следов далеко за собою
    оставляя в траве, продираясь сквозь гущу
    леса тёмных метафор, бредут к водопою.

    Кожей содранной тускло блестя в лунном свете,
    набухают тяжёлым сияньем тела их.
    Пересыпанный треском кустарника, ветер
    над заросшим простором их рёв расстилает...

    Ни смотрителей нет, ни читателей, ждущих
    дрессированных трюков от слов безымянных.
    Следопыты и воры войдут в эти кущи,.
    но поэзии дикие речью не станут.

                                7-9 Авг., 2004


    * * *

    Репетиция в анатомическом театре. Барьер
    над зияющей ямой оркестра цветами усыпан.
    В позолоченных ложах, за бархатом красных портьер
    непотребное что-то творится. Хихиканье, всхлипы...

    Ассамблея-Конгресс Кандидатов в Болезни Г. Марка.
    Многоярусный зал, возносящийся в тьму небосвода.
    Фосфорическим светом увита железная арка
    в центре сцены, и жёлтые буквы: "Доверься Природе!".

    Сбоку стол для начальства. Там, выгнув прозрачные ноги,
    восседают недуги великие в мантиях алых.
    Айсберг люстры, слезящейся тысячей ватт, понемногу
    уплывает во тьму, и проносится ветер по залу.

    Главный Канцер Конгресса - скелет в позументах и лентах -
    на трибуну идёт. Под шуршание апплодисментов
    объявляет начало учебного эксперимента
    по вживленью микробов в тела пациентов-клиентов.

    Рой летящих, летальных инфекций-страшилок кружится,
    словно хищная стая, над сценой у самого края.
    В зале холод собачий. Подёрнуты инеем лица,
    и волнистая линия слипшихся взглядов мерцает.

    Всё внимание публики прочно приковано к месту,
    где под аркой стоит хирургический стол, как магнит
    ощетинясь лучами сквозь воздух дымящийся с треском.
    Там в скрещенье лучей моё голое тело висит.

    Барабанною дробью дрожит оркестровая яма.
    Я - страдающий, страждущий, жаждущий, ждущий - среди
    оголтелых инфекций один поднимаюсь упрямо
    над столом, и тяжёлая дробь отдаётся в груди.

                                 Окт. 7-10, 2003


    * * *

    Прожекторов прозрачные колонны
                                и купол небосвода темносиний
    над свалкою, где в хор металлолома
                                молитвою нестройною навзрыд
    вплетается свист ветра воспалённый.
                                Сквозь кладбище машин, посередине
    Земли, заросшей сталью, невесомый
                                стук поезда под куполом летит.
    В агонии мелодии вагонной,
                                плывущей над плоящейся равниной,
    сливаются оконные проёмы,
                                латунная латиница звенит,

    и лязгают изогнутые трубы,
                                кустарник проржавевшего металла...
    Между колонн-прожекторов в тумане
                                всё мёртвое. И никуда не деться.
    Лишь поезда вихляющий обрубок,
                                роняя стук в обугленные шпалы
    как семена живые, к океану
                                несётся по полям Массачузетса.

                                26, Нояб. , 2003


    Через восемь лет

    Ещё не проснувшись услышишь,
                                как гул нарастает в затылке:
    свингующий голос бормочет
                                стихи - заклинанья сердито
    картавым фальцетом, всё выше...
                                Господнего страха копилка
    в груди переполнилась ночью -
                                ты ищешь у мёртвых защиты.

                                26 Янв., 2004


    Весь в делах

    Сопят тихой сапой
    дела-лиллипуты.
    В руках их зажаты
    огрызки судьбы.
    Надвинуты шляпы
    и спины согнуты.
    Мерцают от пота
    тяжёлые лбы.

    В глазищах медузьих
    следы людоедства
    и память о жертвах
    под слоем воды.
    Там в Гордиев узел
    причин и последствий,
    беременных смертью,
    сплелись все следы.

    Дела-лиллипуты
    сосут мои соки,
    сопят и солидно
    жуют всякий хлам.
    И с каждой минутой
    выходят мне боком...
    Но будут судить нас
    по нашим делам.

                                 29-31 Янв. 04


    * * *
    
    Свой извилистый путь через горы молчанья, как строчку
            в конце жизни-книги,
    я из памяти вынул, поднёс его к свету, и тотчас
           там вспыхнули блики,
                мельтешащие вехи, подъёмы, душевные спады,...
                      И, как на ладони,
    оживают фигурки родных и друзей в Ленинграде,
           Иерусалиме, Бостоне.
    					
    Я почувствовал, что голова уже кругом идёт и
           меня укачало,
    что в изгибах строки, серпантином тугих поворотов
          прорезанной в скалах,
              есть значенье и смысл: если с неба читать, в бестолковом
                    сплетеньи изгибов
    проступают курсивом два самые главные слова -
          Прости и Спасибо.
    
    
                                 11-12 Февр., 04


    * * *

    Этот стих, как искусственный глаз
    удивлённо глядящий в упор
    из раскрытой ладони моей.
    Я в него говорю свои сны.

    Льётся светлым потоком зкстаз
    прямиком в окоём-кругозор.
    Но слова, погружённые в стих,
    вытесняются из глубины

    натяженьем поверхностным фраз.
    В них хранится тяжёлый узор
    из прожилок и голосовых
    рваных связок - узор болтовни

    сокровенной моей, напоказ

                                проступивший...

                                 1-3 Апр., 2004


    * * *

    Словно чёрный осадок огромного дня
    на вещах и на лицах сгущалась усталость.
    Чернота за окном понемногу сливалась
    сквозь глаза с чернотою внутри у меня.

    И казалось, что ночь, и все вещи, все лица
    превратились в сообщающиеся сосуды...
    Может, уровень чёрного должен повсюду
    одинаковым быть, чтобы не возгордиться?

                                 Май, 04


    * * *

    Сквозь чёрное облако месяц струится
    в пустующий дом (меня нет там давно).
    Воздушные шарики слов вереницей
    плывут над двуспальной кроватью в окно.

    И шопот мой, вьющийся между словами,
    рассохшийся шопот, в который вошло
    дыханье твоё, неживыми цветами
    свисает к подушке, хранящей тепло.

                                 23 Июня, 2004


    * * *

    Посредине электро-
    магнитного поля
    чёрный дом для сирот
    в изумрудном свечении
    сотен вольтовых дуг.
    Тени хищных растений
    вдоль дороги к болоту,
    посыпанной солью,

    неподвижно стоят.
    А вокруг набухают,
    выгибаются, пляшут
    магнитные линии.
    Клочья мёртвого света,
    как белые лилии,
    над болотом мерцают
    от края до края.

    Дом двенадцати чьих-то
    детей позабытых
    и трёх ведьм-надзирательниц
    шерстью антенною
    ощетинился в поле,
    и плесень настенная
    в изумрудном свеченьи
    горит ядовито.

    И плывут мускулистые
    мотоциклисты
    в плащ-палатках, обтянутых
    кожей змеиною
    и брезентом резиновым.
    В запах бензиновый
    по солёной дороге
    плывут меж пятнистых

    теней к чёрному дому,
    где, их поджидая,
    ведьмы кожу меняют,
    готовятся к оргии.
    Всюду мечутся их
    нетерпенья, восторги их,
    и друг дружку толкают,
    как бабочек стаи.

    Через вольтовы арки
    въезжают фаланги
    плащ-палаток с торчащими
    красными крагами.
    На столах злые зелья,
    грибы, волчьи ягоды.
    Шелестят в репродукторах
    дамские танго.

    Из Великих Болот
    они входят в потоки
    женских запахов, музыки.
    Ведьмы впиваются
    поцелуями в них
    и дрожат, извиваются,
    оторваться не могут,
    как будто под током.

    Пахнет кожей горелою.
    Густо дымятся
    между сплющенных губ
    замыканья короткие.
    Рядом держат подносы
    с холодною водкою
    чьи-то дети. В тарелках
    - зелёное мясо.

    Ведьмы в рваных сорочках
    из шёлка и дыма
    погружаются вглубь
    плащ-палаток квадратных.
    Группового молчанья
    оргазм многократный,
    как застывший салют,
    расцветает над ними.

    И земля раскрывается.
    С лязгом, со свистом
    продираются туши
    ракет баллистических
    из отверстий её.
    В небо низкое тычутся
    иглы боеголовок.
    С них сыплются искры...

    Ожидания, запахи,
    всё, чем наполнен
    дом в кольце из ракет,
    вместе с лесом, болотами
    изумрудным свечением
    поля обмотано,
    словно кокон, качается
    в радиоволнах.

                                Сент - Окт, 04


    * * *

    ... а ночью, рукой
    зажимая живот,
    прикармливал боль
    своей собственной плотью
    пока не насытится
    и не уснёт.
    Хрипит возле сердца,
    вцепившись в лохмотья
    расклёванной плоти
    когтистой плюсной.
    И хрипы её,
    как горячие волны,
    прорвавшись сквозь рёбра
    из клетки грудной,
    до мозга костей
    моё тело наполнят.
    Мы оба уснём.

                                 8-11 Ноября, 04


    В Суде

    Соитие ревнителей юстиций,
    неистовых юристов при Законе
    в прологе многоактной мелодрамы,
    где жилистые юркие истицы
    кого-то обличают исступлённо,
    стучат в сухие груди кулачками.

    И маленькое, злое эхо бьётся,
    полощутся трепещущие флаги.
    Истицы обвиняют. В каждой фразе
    испуганные истины-уродцы
    под слабое шуршание бумаги
    рождаются из криков, чтобы сразу

    свидетелями стать и деловито
    дыханье испустить через минуту,
    ни слова не промолвив перед смертью.
    А служащие в форме ядовитой
    по жёлтым коридорам унесут их
    в огромных запечатанных конвертах.

    И люди-судьи в чёрных балахонах
    с зияющими лицами устало
    творят несправедливость в душных залах,
    выносят приговоры обвинённым,
    вину распределяя как попало...
    Я вытащен стоять перед Законом.

    Истица сумасшедшая, в экстазе
    захлёбываясь, требует расплаты
    за всё, что мной не сделано на свете.
    Я медленно озвучиваю фразы
    наёмного суфлёра-адвоката.
    Ответчик я. Мне нечего ответить.

                                 7-9 Дек., 04


    * * *

    В коридоре пустом из стекла
    я плыву вдоль свечения инея.
    Белый морок - пушистая линия,
    заплетённая в чёрных стволах, -
    вьётся, нежно зрачки мне царапает...
    Поглощая свеченье, ползёт
    мой автобус весь день напролёт
    сквозь деревья, сквозь снег - тихой сапою.

                                 13 Марта, 2005


    * * *

    В это время на сцене истории дождь, как всегда, моросил.
    Кроны дыма качались на красных, кирпичных стволах средь могил,
    где убитые годы лежали рядами. А в небе над сценой
    два великих дракона застыли в смертельном объятьи-сплетеньи:
    поядающий пламя дракон производственных соотношений
    и дракон, мощно дышащий пламенем производительных сил.
    Разделившись на классы, за ними следило с тоской населенье.

    А вокруг ни цветка полевого, ни птицы живой, ни гитары.
    Только сыпались искры с небес, в чёрных домнах метались огни -
    зарождались в утробах стальных семена мирового пожара.
    И стелилась прослойка в экстазе своей первородной вины
    перед правящим классом, пропитанным копотью и перегаром.
    Из под грязных машин выползали на рынок продукты-товары,
    набухая деньгами. И стоимость стала прибавочной в них.

    Двух великих драконов тела друг сквозь друга росли. Но хвосты
    и горящие головы (там, где их разум кипел возмущенный)
    врозь торчали, от тел отдаляясь всё больше, согласно законам
    диалектики и революции. Эти законы просты.
    Они писаны всем, и надстройке, и базису, даже драконам -
    раз верхи не хотят и не могут низы, значит всем нам кранты.
    И сквозь грохот заводов уже в темноту маршируют колонны

                                 Июнь, 05


    Первое Лето в Иерусалиме

    Время - час за часом
    колокольным звоном
    рассылали в Город
    часовые звонниц -
    близнецы-монахи
    в чёрных балахонах.
    И в шарах прозрачных
    плыло время оно
    над горою Скопус
    в мареве бессонниц.

    Лопалось, беззвучно
    заливая Город,
    дом мой заливая
    летними ночами,
    изнывая зноем
    в каменное море,
    море, над которым
    марево и морок
    всё плотней сгущались.
    Возвращалась память

    звоном колокольим,
    головною болью.
    В черепной коробке
    человечек голый
    средь горящих брёвен
    и торчащих кольев
    красной кочергою
    ворошил уголья -
    ворошил былое
    раскалённый голос.

    Уплывали лица
    в ночь над Храмом Третьим
    длинною цепочкой.
    Я был очень болен.
    И качал всё лето
    утром на рассвете
    время жизни прежней
    раскалённый ветер,
    там, где в люльках звонниц,
    звон околоколен.

                                15 июля, 2005


    Сад утром

    Ночью ветер вцепился в сирень под дождём.
    И теперь не отвяжется - как ни проси я -
    лепестков лепетанье в саду за окном,
    словно бьющихся в медленной эпилепсии.

    В вертограде чудес просыпаются тени,
    и дыхание птиц набухает в росе...
    Не насытится зренье росой и сиренью...
    Видно я от себя не завишу совсем,

    видно что-то сломалось внутри этой ночи,
    и сквозь трещины-окна совсем уже рядом
    клокотанье колючих, бликующих клочьев -
    блёклых гроздьев во тьме - наплывает из сада,

    где засохшие нити дождя, паутиной
    обметавшие куст, в серебристой листве,
    в блёклых коконах-гроздьях блестят нестерпимо.
    И глаза наполняет роящийся свет.

    Лепестков одуряющая лопотня
    прилипает к душе. Так что нечем дышать.
    Лепота-благодать не сойдёт на меня...
    Но и сад не сойдёт уже за благодать.

                                19-20 Авг. 05


    * * *

    Фонетический мир,
    погружённый в Писанье...
    Произносишь - и сразу же,
    с первой строки
    воскрешает ивритские
    буквы-крючки
    ненаписанных гласных
    живое дыханье...
    След Господнего Духа...
    И чьей-то руки,
    обозначившей точками
    след и звучанье...

                                15 Сент. 05


    * * *

    Заплетаются рельсы железнодорожным узлом.
    Словно дрожь, пробегает сквозь буферы медленный лязг,
    и по графику, точно в двенадцать, набитый битком,
    пассажирский отходит. Миллионом растерянных глаз

    наблюдает белесая ночь, как в вагонах стальных
    неподвижные люди поют, погружаясь в столбняк.
    Всё сильнее, сильнее над синими тенями их
    разгораются нимбы сплошною волною огня.

    И ползёт сочленённых вагонов гремящий металл,
    раздвигая пустые платформы в ночи, напролом
    по закопанной в землю, сияющей лестнице шпал...
    А внутри всё поют нараспев те, кто умерли днём.

                                30 Сент., 05


    * * *

    Настроить себя. Стать антенной.
    Натяннутым проводом в небе.
    Доверчиво, чутко, смиренно
    ловящим сигнал из эфира.
    Сквозь дребезг, сквозь плещущий щебет,
    сквозь волны и всплески оваций,
    среди океана звучаний
    в сигнале, в писклявом пунктире
    услышать начало Посланья.
    И больше уж не сомневаться.

                                12 Дек., 05


    * * *

    Прилепившись, сливались изгибами. Сердце стучало.
    Наше общее сердце, твоё и моё. Гулкий стук
    отдавался в двух клетках грудных, и ползло одеяло
    в темноту под кроватью. И всё исчезало вокруг...

    Если двое когда-нибудь были один, - это мы.
    Это мы, когда всё исчезало вокруг, и края
    одеяла - я знал - становились границами тьмы.
    Знал что, если один был когда-то двумя, - это я.

                                 19 Янв., 06


    * * *

    Ту яму, в которую месяц назад
    ушёл ты сквозь землю на небо Господне,
    оставив в ней тело, тот чёрный квадрат
    засыпало снегом холодным сегодня.

    От двери к тебе и следов не осталось
    в осевшей земле. Лишь кричит вороньё
    над краем таблички дверной из металла,
    где чёрным по белому имя твоё.

    И завтра к утру затвердеет стена
    из смёрзшихся хлопьев надгробием белым...
    ни дат, ни фамилии... лишь белизна,
    упавшая с неба. Над местом, где тело.

                                 12 Февр., 06


    Трёхстишия

    Писать, что на душу положит Бог,
    огромным, грубым шрифтом для слепых.
    И текст окаменеет в горельеф.

    Вертикально стоял небосвод
    плохо вытертой классной доскою.
    Мы за партами ждали учителя.

    Обострились черты. Похудел как-то вдруг.
    И в глазницах на дно опустились зрачки.
    Может, тело себе подбирает душа?

    Бесплотный кораблик, гружёный раскаяньем,
    выходит из верфи поющего храма.
    Молитва Коль Нидре в день Судного Дня.

    Пауз звучанье слышней, чем слова.
    Ритм перебоев и всплесков молчанья.
    Чередованье потерь.

    Чревовещатель с говорящей куклой
    на красной сцене, высеченной в мясе.
    Ожившая фигура умолчанья.

    Оправдание жизни - слова.
    Если в этом и есть весь ответ,
    то какой на него был вопрос?

    Радение живоязычников.
    Псалмы распевают нестройно
    и молятся Слову слова.

    Лица кружатся роем вокруг.
    Составляю свой список, кого бы
    я увидеть хотел на том свете.

    Помирились.
    Ломаются в голосе
    первые льдинки.

    Воробышек чёрный над домом,
    как сон, не нашедший сновидца.
    Ожившие прикосновенья.

    Твоя линия сердца прижалась
    недоверчиво к линии жизни моей.
    Поздоровались за руку.

    В черепной коробке голый человечек
    рассыпает искры, красной кочергою
    ворошит уголья. Память о тебе.

    На оконном стекле отраженье дрожит.
    Время жизни струится бесшумно.
    Анодирует голову мне серебром.

    Похоже, что нажил себе врага
    под собственной коробкой черепной.
    Уж слишком много бисера мечу.

    Ослепительно красные брызги летят
    во все стороны из-под раздавленных слов.
    Я читаю, по буквам ступая глазами.

    Вещей холодных жалобное пенье
    теперь в меня почти не проникает.
    Оглох на душу, но осталась память.

    Весёлые искры танцуют на крышах.
    Щепотки свечения в город швыряет
    ребёнок, летящий на красном коне.

    Огоньки на краю небосвода.
    Возвращаются души умерших
    на летающих блюдцах домой.

    Выпил водки во сне - а наутро изжога.
    Нутропламенный весь, неподвижно лежу.
    В озноб превращается слово "озноб".

    Огромные, мёртвые мыши шныряют
    по городу стаями в поисках пищи.
    Такси пожирают крупу пешеходов.

    Язык мой - кусок побелевшего мяса -
    при каждом дыханьи трусливо дрожит.
    Чужие слова за меня произносит.

    Опутаны мёртвые вещи
    паутиной придуманных слов.
    Паук разбирает улов свой.

    Иголкою солнца, обмокнутой в тучу,
    в небесном пергаменте каждое утро
    царапает ветер посланье ко мне.

    Гирлянды из инея в чёрных стволах.
    Ползёт, поглощая свеченье,
    автобус пустой сквозь деревья.

    Ликующий псалом метели за стеной.
    Стекают звёзды вглубь заснеженных дворов.
    Ещё одна зима пришла по мою душу.

    Танцующей змейкой в столбе позвоночном
    огонь поднимается вверх к голове.
    Облепленный снами, стою у окна.

    И поющая лилия медленно в ночь
    лепестки четырёх облаков распустила.
    Колыбельную песню качает над люлькой.

    Может, именно этой ночью
    мне приснится Господь.
    Поскорей бы уснуть, наконец.

    На двери, ведущей сквозь землю на небо,
    под смёрзшимся снегом табличка из стали.
    Там чёрным по белому имя отца.

    Не я. Но мною говорящий.
    И не дано узнать,
    о чём он говорит... а жаль.

    Всё меньше встреч, всё больше расставаний.
    Глаз, засорённый миллионом лиц,
    уже не видит, но ещё слезится.

    В тот час, когда в загаженных парадных
    жильцы крадутся, прижимаясь к стенам,...
    В тот час и я уйду из этой Яви.

    Тропинка в горах. Если с неба смотреть,
    два главные слова "Прости" и "Спасибо".
    Извилистый жизненный путь.

    В унавоженной почве плоды просвещения.
    Посредине торчит этот хоккку, как чучело.
    Чужой огород неизящной словесности.

    Силлабо-тоническим цугом
    летят коренные глаголы.
    Гуляет по-чёрному автор.

    Мой ум, ненадолго зашедший за разум,
    вернулся с охапкой сияющих слов.
    И это была голограмма стиха.

    И трением слова о слово
    добыл огонёк на секунду.
    Частица души осветилась.

    Чем больше страсти,
    тем трудней поверить.
    За тело отвечаю головой.

    Чернота за окном сквозь глаза
    с чернотою внутри сольётся.
    Сообщающиеся сосуды.

    Под землёй продирается сильный за мною.
    Остановишся, выпустишь корни -
    и он вцепится мёртвою хваткой.

    Воробьи в проводах, словно нотные знаки,
    и скрипичным ключом изогнулся фонарь...
    Но мелодии нет, и звучанье исчезло.

    Взбирается с грохотом поезд
    по вкопанной намертво в землю
    обугленной лестнице шпал.

    Вереница прозрачных шаров.
    И в каждом слезящийся глаз,
    обмотанный плёнкою радуг.

    Заброшен шпионом во вражеский лагерь.
    Уже донесенье своё подготовил.
    Но только никто не выходит на связь.

    Хихикали: "Так он же просто голый".
    Но рассмотреть никак не удавалось.
    Король одетым был и под одеждой.

    Искрится насквозь промороженный воздух.
    Но выпустил первые листья уже
    доверчивый куст у меня под окном.

    Мы слились, как тройки в восьмёрку, ( 3+3=8 )
    лежащую горизонтально. ( 8 )
    И стали как бесконечность. ( ? )

    Растаявший шопот вьётся,
    слова обтекает плавно.
    Скользит по лицу дыханье.

    О том, как изнасиловал княжну
    и утром бросил за борт для потехи.
    Широк характер тех, кто станут песней.

    Напечатан уже
    календарик, в котором
    есть день моей смерти.


    Пресуществление Лекаря

    Откроется дверца ночью
    на небе, и воздух лучистый
    ворвётся в мой дом. Воочью
    увижу его. Со свистом

    часть ночи в лицо сгустится.
    Зрачков воспалённые блюдца
    зажгутся в запавших глазницах,
    танцующим светом нальются,

    всплывая со дна глазного.
    В них все отразятся звёзды.
    Ресницы тупые сурово
    проколют светящийся воздух,

    проступит в губах окурок
    и вниз поползёт, к подбородку...
    И лекарь с усмешкой хмурой
    достанет свой голос из глотки.

    Иглою из слов раскалённых
    вонзится мне голос в спину.
    И вытечет сдавленным стоном
    боль левой моей половины.

                                 5 Мая, 06


    © Copyright Григорий МаркРепубликация в любых СМИ требует предварительного согласования с автором.
    Творческий СОЮЗ И.   При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
    литературный журнал 'Стороны Света'
      Яндекс цитирования Rambler's Top100