Александр Избицер
КОРОЛЬ ШВЕЙЦЕРИИ

Александр Избицер

Творческий СОЮЗ И
литературный журнал 'Стороны Света'

  • Творческий сайт Александра Избицера
  • К 130-летию рождения Альберта Швейцера (14.01.1875)
    К 40-летию кончины Альберта Швейцера (4.09.1965)
    К столетию первого издания монографии А.Швейцера “И.С.Бах” (1905)

    Интродукция

           "Музыкальный учёный" - формула, которое нравилась Борису Владимировичу Асафьеву. И он предпочитал, чтобы другие называли его именно так, но никак не "музыковед". Потому я, пользуясь то одним, то другим определением, делаю это лишь для некоего разнообразия, но отдаю предпочтение первому из них. Потому я подчас и М.С.Друскина называю, по-асафьевски, "музыкальным учёным". Что же делает его, Друскина, для меня именно учёным, а не "-ведом"? Я цитировал уже его слова о "Страстях по Матфею". Друскин честен и он сразу оговаривает, что не может "объяснить, в чём именно заключается сила воздействия музыки МР (Страстей по Матфею)". Тем не менее, он продолжает: "И всё же к логике музыкального развития следует присмотреться. Это может приблизить к пониманию творческой манеры Баха, специфики его композиторской техники, хотя исчерпывающе охарактеризовать образную суть многоплановой архитектоники MP вряд ли удастся…". Дело, разумеется, не в формальном оговаривании, а в том, что справляется с этой своей задачей Михаил Семёнович столь славно, что избегает "поверки алгеброй гармонии". Посему лично для меня музыкальный учёный - тот, кто занимается искусством, но подходит к тем сторонам произведений, которые поддаются анализу рассудка, со всей честностью и углублённостью "естественника", не "умертвив звуки". Едва ли не с теми же словами приступал к рассмотрению оперы Пфицнера Палестрина Томас Манн ("Размышления аполитичного"). И ему также удалось не раскрошить своим анализом то, что, как он полагал, дышало единством. Поэтому мне представляется правомерным утверждать, что, даже на словах отгородившись от критиков, робко, с опаской приступив к анализу Палестрины, Манн предстал не только литератором, но, в т.ч., и "музыкальным учёным на час". Точно так же и Швейцер - он даже при разговоре о Бахе-математике не упускает ни на мгновенье из вида "духовную сердцевину" древесной баховской лиры.
    Заметим, кстати, что и Швейцер, и Манн принадлежали к одному поколению немцев. И даже при том, что Швейцер был убеждённым вагнерианцем, а отношение Манна к Вагнеру можно охарактеризовать знаменитым двучленом "любовь-ненависть", однако оба были воспитаны именно в романтической традиции, овеянной мыслью, что "разъять - значит убить". И Друскин, бесспорно, воспринял этот взгляд, проведя несколько лет в Германии, где обучался игре на рояле у самого Артура Шнабеля. Он же отредактировал первый перевод на русский язык немецкого варианта книги Швейцера (перевод, выполненный его братом, Яковом Семёновичем Друскиным) - издание, которое он сопроводил великолепной статьёй Альберт Швейцер и его книга о Бахе.
    Получив в подарок издание монографии Швейцера от М.С.Друскина, Мария Вениаминовна Юдина вскоре, в 1966, упомянула последнего в своих мемуарах, заметив, что Друскин "стяжа[л] своему имени бессмертие переводом "основополагающей" книги об Иоганне Себастьяне Бахе - Альберта Швейцера - вместе со своим братом Яковом".
    Цепочка "Бах-Швейцер-Х.Риман (предложившей, среди других, Швейцеру подготовить французское издание 1905 для публикации на немецком - 1908) - братья Друскины" - чудесным и неожиданным образом продлилась недавно. Под редакцией Людмилы Григорьевны Ковнацкой, одной из любимых учениц М.С.Друскина, недавно вышло самое совершенное издание монографии Швейцера - Классика XXI, 2002. Издание дополнено её же, в соавторстве с М.Мищенко, статьёй И.С.Бах в жизни братьев Друскиных. Ученица Ковнацкой и, т.о., "внучка" М.Друскина, Христина Стрекаловская внесла свою посильную лепту в объединение Баха с Россией, дополнив до завершения перевод монографии.
    Я не преувеличу значение труда Л.Г. Ковнацкой: это - научный подвиг. Усилия учёного, завершившиеся столь успешно, тем более бесценны, что подобны они гласу вопиющего в пустыне - насколько мне известно, в России за прошедшие три года не появилось ни одного публичного отклика на выход монографии.
    "Убийство замалчиванием" - в наше время весьма распространённое преступление. Но выход книги - Событие. Обладать ею, неспешно листать её, слышать звучащую со страниц музыку Баха, присутствовать при диалогах, в т.ч., Шумана с Мендельсоном, ощущать душевную теплоту и полифонические сплетения голосов целых поколений, вплоть до сего дня - значит ощущать особую радость и мало с чем сравнимое волнение. Профессору Петербургской консерватории Л.Г. Ковнацкой и её коллегам - мой низкий поклон и поздравления.

    1

    "Гульд не открыл Баха. Это Бах открыл Гульда.
    До чего же Бах скуп на открытия!"

    Натан Перельман

    Бах открывает Швейцера

    Несомненно, что каждый из вознамерившихся писать монографию об Альберте Швейцере, оказывался перед бездной. Или, если хотите, – перед скалой непреодолимой высоты. И если такой автор был честен перед собою, он знал наперёд – ему эти пространства не осилить.
    Легко написать, что Швейцер родился в эльзасской семье, поколениями преданной религии, музыке и образованию; что его отец и дед по материнской линии были пасторами; что оба его прадеда были талантливыми органистами; что многие из его родственников имели научные достижения.
    Легко прознать, что Швейцер начал интенсивные занятия теологией в 1893 г. в Страсбургском университете и там же, в Страсбурге, в 1899 г., в церкви св. Николаса, он начал проповедовать, получив лицензию на преподавание теологии в следующем, 1900 г. Также достоверно известно, что Швейцер занимал несколько высоких административных постов в теологическом колледже св.Томаса с 1901 по 1912 гг. Но вот в 1906 г. он опубликовал Вопрос об историческом Иисусе – книгу, которая составила его славу учёного-теолога. И, начиная с этого времени, с этого события, автор монографии о Швейцере обязан со всей возможной полнотой погрузиться в вопросы религии, исследовав богословскую и проповедническую деятельность Швейцера на протяжении всей его девяностолетней жизни, изучив целый ряд его работ в этой области, начиная с самых значительных, среди которых – Христианство и Мировые Религии. Однако в период, когда им был создан этот труд – с 1918 по 1924 гг. – Швейцер также написал ряд книг, каждая из которых стала событием. В том числе – “На Краю Первобытного Леса”, “Распад и Реставрация Цивилизации” и “Цивилизация и Этика”.
    Но в таком случае исследователь обязан вернуться назад, к самому концу 19 века и, подобно “герою своего романа”, серьёзно заняться также и философией. В 1899 г. Швейцер в том же Страсбургском университете защищает диссертацию на тему о философии религии Канта и становится доктором философии. В поле его пристального и глубокого постижения – немецкая философия и эстетика, включая, разумеется, и “Эстетику” Гегеля – работу, на которую Швейцер станет ссылаться и позднее, в частности – в своей монографии о Бахе: “Гегель живо интересовался Бахом и упоминает о нём в своей Эстетике. <…> В развитии от “чисто мелодического к характерному”, в котором в конце концов “мелодическое всё же сохраняется, как то, что несёт в себе объединяющее душу начало”, (подчёркнуто мною – АИ) – в этом развитии, говорил Гегель, Бах открыл подлинно рафаэлевскую красоту музыки».
    Однако возвратимся к тому, кто уже был и кому лишь предстоит стать биографом Швейцера – и позавидуем, и посочувствуем ему. Он обязан обратить свою мысль и, главным образом, свою душу не только к богословию, не только к философии, но и к музыке. В немалой степени – к музыке Вагнера, но преимущественно – к Баху. Тогда этот биограф и в этом приблизится к самому А.Швейцеру. Причём, ему необходимо учесть, в частностях, то, что ещё мальчиком Альберт стал обучаться игре на фортепьяно и оргáне; что ему было лишь девять лет, когда он впервые выступил публично в церкви своего отца; что с самой ранней юности и до своих, приблизительно, восьмидесяти пяти лет он был концертным органистом; что эта его деятельность, как и каждая прочая, принесла Швейцеру всемирную славу.
    Швейцер пишет ряд специальных трудов, посвящённых расшифровке баховских мелизмов (т.н. “украшений”) в частности и проблемам исполнения музыки Баха в целом. Он издаёт “Полное собрание сочинений Баха для оргáна” со своими тщательными комментариями. Таковому биографу важно понять и суть швейцеровской реформы, изменившей направление мировой практики в конструкции оргáнов – Швейцер овладел и этим ремеслом, став одним из крупнейших мастеров своего времени в оргáнном строительстве. Однако задумавшись о “внутренней пружине”, побудившей Швейцера заняться оргáнами, исследователь прикоснётся к тайне, которая объяснит многое в этом великом человеке
    .
    Уже в его время стала заметной тенденция, если позволено так выразиться, к “глобальности”, “коммерциализации”, “массовости” искусства. В монографии о Бахе под пером Швейцера мы словно слышим звук именно тех оргáнов, на которых играл сам Бах. Чистота и прозрачность, тихая проникновенность, интимность тона, стройность звучания, свойственная старым инструментам, заменялась на глазах Швейцера появлением “на рынке” органов, рассчитанных, скорее, на, прошу прощения, “стадионного” слушателя. Дух старых маленьких кирх уходил в небытие, когда в новых оргáнах, по наблюдению Швейцера, “пятнадцать труб” стали звучать, “как пятьдесят”. Так и в современном Швейцеру мире выхолащивалась, истаивала навсегда сама душа музыки Баха и – шире, намного шире (затрудняюсь даже выразить, боясь прозвучать слишком помпезно) – сама душа каждого человека, раздавленная, сметённая, оглушённая звуками не труб, разумеется, скромной и тихой церкви, но, напротив – призывными трубами войны. Войны всемирной, смертоносного масштаба которой не знала ещё история. В 1905 году, когда впервые вышла на французском языке монография о Бахе члена Баховского общества в Париже А.Швейцера, её автор уже предчувствовал эту беду. Но когда его беспрецедентная по новизне, глубине, яркости, широкому и, одновременно, внимательному к каждой важной детали историческому взгляду, неохватному до того фактическому материалу– словом, когда эта работа тридцатилетнего Швейцера оказалась замечена многими выдающимися музыкантами, критиками и богословами Германии, когда по предложению некоторых из них Швейцер, переписав наново и почти в два раза расширив монографию, издал её по-немецки в 1908 г. – тогда военные трубы стали звучать намного отчётливее.

    2

    Монография Швейцера адресована каждому, кто был способен к “внутренней собранности” и “духовному напряжению”. Им, играющим Баха и внемлющим ему, дано было обрести в себе силы, чтобы остаться людьми в том мире, который становился на глазах всё безумнее и бесчеловечнее. И сколько из них спаслось, и скольким из них помогли спастись швейцеровский Бах и Швейцер-“бахианец” – мы никогда не узнаем. Духовное спасение бесшумно и далеко не очевидно.
    Вслушаемся в завершающие строки монографии “Иоганн Себастьян Бах” – и услышим по-оргáнному тихий, стройный, глубоко проникающий в душевные глубины, но, одновременно, могучий финальный аккорд: “Не совершенство, но дух исполнения способствует воздействию баховской музыки. Мендельсон, Шельбле и Мозевиус, пробудившие к жизни кантаты и “Страсти”, свершили это не только как музыканты, но как глубоко чувствующие люди. Только тот, кто погружается в мир чувств Баха, кто живёт с ним и думает, кто вместе с ним стал простым и скромным, – только тот может правильно передать его другим. Если у дирижёра и исполнителей нет благоговейного духа и настроения, то они не могут передать их другим. В музыке чувствуется тогда некоторая холодность, убивающая её душу. И сейчас ещё, может быть, даже больше, чем когда-либо, остаётся в силе изречение Мозевиуса, высказанное им тогда, когда он в 1845 году указал миру на баховские кантаты: “Нужно только одно: внутренняя собранность, и каждый певец хора наряду с совершенством технического воплощения должен пребывать в постоянном духовном напряжении”.
    Если бы только распространилось это убеждение! Тогда Бах поможет нашему времени добиться столь необходимой для нас духовной собранности и глубины”.
    Не звучит ли это напутствие Швейцера своим современникам также его Завещанием нашему веку?

    3

    Смиренная скромность задач, которые ставил перед собою Швейцер, к чему бы он ни прикасался; предельная углублённость его в каждую из сложнейших областей знаний и ремёсел; незаметная для стороннего наблюдателя кропотливая, ежедневная, подвижническая его работа; говоря короче – направленность его сознания и души внутрь, в глубину – всё это, напротив, широко отрезонировало в современном ему обществе. Вспомним ещё раз о “скромности и простоте” – свойствах, которые были драгоценны в Бахе для Швейцера, свойствах, которыми Швейцер сам обладал, свойствах, в которых, по его убеждению, нуждались его современники. Этот резонанс свершился помимо воли самого Швейцера и даже, подчас, к его “изумлению”. Он был, по его собственному признанию, именно изумлён, когда, в частности, его монография о Бахе, которая была задумана и которая создавалась им по просьбе друга, – а преследовала та работа очень “узкую” цель, – получила столь высокую оценку в мире. Ничто не было столь чуждо Швейцеру, как блистание в свете и – говоря современным языком – “само-пиар”. Он смущался вниманием к себе многих всякий раз, когда обнаруживал его.
    Смею утверждать, что каждую из множества наград, которых удостоился Альберт Швейцер, он также воспринимал “с изумлением” или, на худой конец, с известной долей равнодушия. Среди них – присуждения звания почётного доктора многими университетами, которые отмечали его достижения то в одной, то в другой области. Станет ли также обладать биограф Швейцера познаниями и в немецкой литературе, чтобы оценить по достоинству его книгу о Гёте, за которую ему была присуждена Гётевская премия (Франкфурт)?

    4

    Но "назад, назад, моя исторья"! М.С.Друскин писал о “знаменательном для Швейцера” 1905 годе: “Мысль о том, не слишком ли удачливо складывается его жизнь, преследовала Швейцера с юношеских лет. Имеет ли он на это право, когда кругом столько горя и бедствий? До сих пор он брал от жизни всё, что она так щедро ему предлагала, – не пора ли отдать взятое?”.
    Несомненно, Михаил Семёнович знал лучше, чем я, о мыслях Швейцера. Но мне думается, что знакомство Швейцера со многими из великих своих современников, его близкая дружба, в т.ч., с Роменом Ролланом или Альбертом Эйнштейном, его поездки, в частности, в Байрёйт, где он, начиная с 1896 г., стал частым гостем, и где он наслаждался и постановками опер Вагнера, и беседами с его вдовой Козимой (об этом Швейцер оставил мемуары и там, в Байрёйте, создавались первые страницы монографии о Бахе), иными словами, светская жизнь “смеющегося льва” – так его называл Р.Роллан, – давая Швейцеру ощущение радостной сопричастности к своему времени, тем не менее, была лишь внешней стороной его жизни – жизни, повторяю, насыщенной интенсивными, “спрессованными”, глубоко сосредоточенными и несуетными трудами. Но это, по-видимому, было недостаточно для самого Швейцера и он глядел на себя по-особому – и в этом отношении Друскин, бесспорно, прав.
    В том же 1905 г., когда Швейцер завершил первую версию монографии о Бахе, он уже сделал “выбор своей жизни”, решив, что отправится в Африку – не столько в качестве пастора, сколько с миссией врача. Для этого он снова сел за студенческую скамью, начав серьёзное постижение медицинской науки в университете Страсбурга, однако не прекращая при этом ни литературной, ни пасторской, ни концертной, ни административной деятельности. Став поначалу врачом-биологом, а позднее – крупным специалистом по сонной болезни, свирепствовавшей тогда в Африке, Швейцер получает в 1912 г. степень доктора медицины. Весной 1913-го тридцативосьмилетний врач грузит на корабль 70 ящиков с медицинской аппаратурой, лекарствами (всё это он приобрёл на гонорары от концертов и лекций), специальное пианино с ножной, как у органа, клавиатурой – дар парижского Баховского общества - и, наконец, свою жену Элен Бреслау – дочь страсбургского профессора, которая стала, чтобы разделить судьбу со Швейцером, медицинской сестрой, – и достигает Экваториальной Африки.
    В Ламбарене, располагавшемся в районе Габона, где хозяйничала в те времена Франция, Швейцер основывает госпиталь для… афро-африканцев. Госпиталь располагался на берегу реки, протекавшей сквозь тропический лес. Больные съезжались к нему на челнах.
    Через четыре с половиной года, в сентябре 1917-го, по распоряжению французских властей, Швейцера с женой интернируют как немецких подданных и заключают в лагерь. Но и в лагере Швейцер врачует и, при малейшей возможности, играет на фисгармонии. Хлопоты друзей увенчиваются успехом почти год спустя. Швейцер возвращается в родной Эльзас. Прежде, чем вновь отправиться в Африку, он при каждой возможности гастролирует с концертами, неизменно играя Баха (он сам составлял программы и писал пояснительные тексты для слушателей), выступая с докладами. Тогда же он создаёт целый ряд философских и культурно-исторических работ (см. выше).
    С 1924 г. Швейцер – вновь в Ламбарене.
    Десятилетия жизни Швейцера в Ламбарене; создали из этой Богом покинутой деревни, этого вместилища нищих и диких хижин, населённых людьми, поражёнными сонной болезнью или проказой, рискну написать, новую столицу мира – Швейцерию. Добрая душа главы этой деревни-королевства – или, “белого доктора”, как назвали короля его чернокожие подданные – была вспоена корнями Иоганна Себастьяна Баха. Швейцеру была созвучна баховская личность с её “простотой и скромностью” – качествами, о которых он некогда писал в заключение своей монографии о Бахе. Но не только. Ведь и Бах был прекрасно образован: ещё школьником он изучал ортодоксальное лютеранство, логику, латынь с греческим, арифметику, историю, географию и немецкую поэзию.
    Баховской лире же были присущи ясность – при всей глубине духовного проникновения, а также наивность – при всей мудрости. Так же как и Бах, обращавшийся и к простой молочнице, и к принцу, так же, как и он, доступный им – так и Швейцер был доступен и президентам стран (сохранилась его переписка, в т.ч., с президентом Дж.Кеннеди), и – не “с другой”, но “с той же” стороны – неустанно вникал в судьбы простых людей.
    Положим, во время своих передвижений в поездах по США Швейцер сознательно покупал билет в самые дешёвые вагоны четвёртого класса – разумеется, и по соображениям экономии также (мы знаем, что любой цент им вкладывался, прежде всего, в его госпиталь), однако, не в последнюю очередь, потому, что именно там, в тех вагонах, его попутчиками оказывались то моряк, то крестьянин, жизненные невзгоды которых были для Швейцера далеко не только предметом праздного любопытства.
    С Бахом роднила нашего короля и то, что все его, Швейцера, земные “ипостаси”, рискну сравнить, напоминают голоса баховской полифонии, составившие сложными своими переплетениями и взаимными созвучиями завидную гармонию его личности. Взглянем ещё раз на эти линии. С одной стороны он гуманитарий: философ, богослов, музыкальный учёный и исследователь литературы, эстетики и этики. С другой – практик: врач, интерпретатор Баха, органный мастер и проповедник. И всюду Швейцер достиг предельного совершенства, его прикосновение ко всему изменило русла, в которых прежде протекали науки, ремёсла и искусства. Но даже не только это – иначе бы ему не удалось бы практикой ответить на вопрос “Как нам обустроить Ламбарене?”. Глава королевства не только писал учебные пособия, комментарии по истории современности, не только был врачом и хирургом в госпитале и не только он был пастором конгрегации. Он взял на себя административное руководство Ламбарене;. Он был суперинтендантом зданий и земли.
    ...И он был радушным хозяином, без устали принимавшим бесчисленное количество визитёров из дальних стран.
    Оттуда, из своих владений, он следил за событиями в остальном, провинциальном мире. В частности – в Германии. Но был период, когда даже о кратком визите в эти столь дорогие ему пределы он и не помышлял – несомненно, из брезгливости и презрения. Однажды он получил официальное приглашение посетить Германию от некоего местечкового деЯтеля, который, очевидно, полагал себя вправе определять “идеологическую политику” страны Баха и Гёте. Имя ему было “Гёббельс”. То письмо оканчивалось традиционным “С германским приветом”. Швейцер завершил свой отказ словами: “С центрально-африканским приветом”.

    5

    “Альберту Швейцеру была присуждена Нобелевская премия Мира 1952 г. Однако его занятость в Африке не позволила ему появиться на церемонии награждения, которая состоялась 10-го декабря 1953 г. в Осло. Поэтому награда была формально вручена французскому послу – мосье де Моникó, который зачитал послание доктора Швейцера, выражающее его благодарность, сожаления по поводу его отсутствия, а также его намерение посетить Осло в будущем году. Швейцер смог совершить путешествие в Европу в 1954 г. и произнести свою Нобелевскую речь 4 ноября 1954 г. в университете Осло. О тёплом приёме приехавшего в Осло Швейцера писала “Нью-Йорк таймс” 3 ноября 1954 г.:
    “Доктор Альберт Швейцер, лауреат Нобелевской Премии Мира 1952 года прибыл сегодня, [2 ноября], чтобы получить свой диплом и золотую медаль. Никогда прежде обладатель этой награды не вызывал здесь такого общественного интереса.
    mso-ansi-language:Железнодорожная станция была запружена людьми и полиция была вынуждена эскортировать 79-летнего философа и гуманитария в автомобиль. За билетами на завтрашнюю церемонию с прошлой ночи выстроилась очередь. Король Хаакон принял доктора Швейцера в своём дворце.
    Доктор Швейцер сказал, что по возвращении в Африку он употребит премию на нужды своей больницы для прокажённых в Ламбарене; (сумма составила $33.000 – АИ). Газеты Осло организовывают подписку для создания фонда, который будет использован доктором Швейцером по его желанию.
    Доктор Швейцер со своей женой Элен сидели в первом ряду. Речь была произнесена по-французски. Согласно New York Times, он говорил на протяжении пятидесяти минут и всё это время аудитория слушала его завороженно. Он был одет в “старомодный чёрный костюм <…> и стоял во время речи с абсолютно прямой спиной”.
    Вспомним вновь завершение монографии “Иоганн Себастьян Бах” – и оно, в том числе, укажет на могучий стержень, который придал жизни её автора завидное, редчайшее единство. Швейцер , напомню, стремился “… помочь нашему времени добиться столь необходимой для нас духовной собранности и глубины”. Занятно какое-то созвучие этим словам мысли Эйнштейна (передаю смысл): “Если ядерная война неизбежна, то кто же потом будет слушать Моцарта?”.

    6

    Швейцер, пока истаивающие силы позволяли ему, музицировал. А когда физические силы оставили его окончательно, он часто склонял свой слух к граммофонным пластинкам. К 1959/60 году относится его письмо к Хансу Хикману (Polydor International):
    “В Африке у меня был шанс понять, что это значит, когда создания великих мастеров композиции могут быть услышаны в идеальном исполнении, в любое время, в любом месте, когда бы нас ни настигло [нужное] настроение. Насколько было всё иначе в моей юности, когда мы подчас должны были ждать месяцами и годами, чтобы вновь пережить опус, который коснулся наших душ столь особым образом.
    Возможность познакомиться с шедеврами музыки – это тот прорыв в духовной жизни, который обязан быть высоко ценим нашей цивилизацией. Особенно важно, что Бах может теперь открыться нам вполне.
    mso-ansi-language:Я должен поэтому поблагодарить Вас за то, что Вы делаете сокровища музыки доступными для нас”.
    Как же распорядился Швейцер своей славой Нобелевского лауреата? В 1954 г. он начал серьёзно размышлять над проблемой ядерного оружия. В 1957-58 годах он четырежды обратился к миру по радио с призывами запретить ядерные испытания и ядерные бомбы. Эти речи, которые транслировались большинством стран мира, включая СССР, и впоследствии выходили в эфир в записи, были опубликованы под титулом “Мир или атомная война”.
    “Нам постоянно говорят о “допустимом количестве радиации”. Кто допустил это? Кто обладает каким-либо правом это допускать?” По наблюдению некоторых, эти послания Швейцера – как и в целом, его этика, квинтэссенция которой отлилась в ставшей крылатой формуле почтение (в общепринятом переводе на русский – reverence for life - преклонение или, чаще, - благоговение перед жизнью) – стали для него даже важнее, чем его всемирно известный госпиталь.
    Благодаря дошедшим до нас записям слов Швейцера из его бесед с друзьями, мы постигаем и неожиданную сторону столь неутомимой заботы его о возврате человечества к миру. Швейцер думал не только о загубленных жизнях, которых уж не вернёшь – его заботили оставшиеся в живых. Общество, в котором жертвы исчисляются миллионами, обречено на равнодушие, на “закрытые душевные переломы” у тех, кто выживет физически, на взаимную агрессию людей и их взаимное же непонимание – на “холодность, убивающую душу”.
    Печально то, что диагноз, поставленный “белым доктором” будущему обществу, подтверждается.
    Он опасался, что музыка Баха станет недоступной для такого жителя будущего. Она утратит то своё звучание – и нравственное не в последнюю очередь, – которое слышали лютеране в баховской маленькой кирхе. Швейцер опасался, что музыка Баха останется даже для многих из тех, кто причисляет себя к музыкантам, лишь примером совершенного технически, но лишённого “духовного напряжения” композиторского письма. Поэтому, словно полемизируя с адептами “искусства для искусства”, Швейцер посвящает свои рассуждения и тому, насколько даже бессловесные, "непрограммные" баховские интонации, тем не менее, особым образом осмысленны! Неоспоримо – здесь, в почтении к жизни, и затаилось то, что придавало каждому шагу Швейцера смысл, что двигало им, до чего бы он ни касался. Ещё 19 декабря 1926 г. Швейцер писал доктору Оскару Пфистеру в Цюрих: “…что касается универсального выражения этического, то лишь одно я могу по-прежнему постулировать (несмотря на смутность и холодность этого): это – благоговение перед жизнью. Жизнь, конечно, есть наиболее универсальный и в то же время наиболее непосредственно определяемый феномен. О, что за смущение вызвал поэт своей сентенцией: “Жизнь не является высшим благом:”. Я могу применить этот афоризм к себе, но не могу приложить его к жизни кого-то другого, поскольку жизнь – именно то единственное, благодаря чему я связан с ним. Я обязан относиться к его жизни, как к высшему благу…

    PS

    Об этике Швейцера разговор должен вестись особый. Я лишь хочу адресовать читателя к статье Н.Н.Наумовой и Н.И.Беловой на эту тему (http://www.http://www.cl.ru/education/lib/data/r00169.htm), откуда извлечена нижеследующая дневниковая запись А.Швейцера: «В том, что сострадание к несчастным тварям можно пробудить в сердцах даже самых диких туземцев, я имел случай убедиться, когда мы забивали сваи. Прежде чем поставить сваю в вырытую яму, я смотрю, нет ли там муравьев, жердянок или какой другой живности, и вытаскиваю их оттуда рукой, чтобы их не раздавило сваей или во время трамбовки землей или камнями. Тем, кто работает со мной, я объясняю, почему я так поступаю. Одни смущенно улыбаются, другие пропускают мои слова мимо ушей. Как-то раз одному из работавших со мной на забивке свай, совершеннейшему дикарю, велено было срубить куст. Увидев на кусте жабу, его товарищ хотел убить ее ножом. Тогда первый схватил его за руку и стал говорить ему и всем, кто был рядом, что живые существа тоже сотворены богом и что людям, которые бессмысленно мучают или убивают, бог строит большую палавру (суд). Меньше всего мог я думать, что именно на этого дикаря произведет впечатление все то, что я делал и говорил во время забивки свай».

    ПРИЛОЖЕНИЕ

    Предлагаю читателю воспоминания, которыми с автором любезно поделился Морис Темпельсман (Maurice Tempelsman), в своём нью-йоркском офисе, 3 октября 2005 г.
    «Я познакомился с доктором Швейцером в 1958 г., в Ламбарене, когда я с группой друзей путешествовал по Африке. Все мы очень интересовались этим континентом в целом и движением независимости – в частности. И, конечно, мы знали философские и теологические труды доктора Швейцера, а также его работы на музыкальные темы. В том мы не отличались от тех многих, кто в целом был знаком с его работами, кто всегда восхищался этим человеком, вырвавшим себя из комфортной Западной Европы, из Эльзаса, и переселившимся в Центральную Африку – в те времена, когда это было нелегко.
    Я уверен, что одной из наиболее привлекательных сторон личности этого человека была, бесспорно его философия Преклонения перед Жизнью. В Африке он пытался жить, исходя из этой своей философии, пытался воплотить её на практике. Таков был смысл основания им больницы в Ламбарене.
    Мне вспоминается множество вечеров, проведённых вместе с доктором Швейцером, когда мы обсуждали его работу. В его присутствии мы дискутировали о том, кем же он был: святым или шарлатаном? Ведь можно взглянуть на это и так, и эдак. В конце концов, «святой» побеждал, поскольку все мы понимали, что в любом святом есть, возможно, нечто от шарлатанства. Но Швейцер-святой победил, поскольку мы стали свидетелями того, что он делал на наших глазах.
    Я не хочу выглядеть самонадеянным – я хочу лишь дать Вам общее представление о наших дискуссиях. Если говорить в общих чертах, он верил, что, исходя из особенностей жизни в Ламбарене, в процессе лечения нужно предоставить пациенту удобство, поддержку, исходя из жизненных традиций – как самого пациента, так и его семьи. Это было противоположным тому, что мы на Западе всегда пытаемся делать в качестве дополнения к антисептической атмосфере клиники.
    Поэтому Ламбарене был, фактически, населённой деревней, где пациентов лечили врачи с хорошими медицинскими познаниями. Но не обязательно «по последнему слову» науки – ведь это «последнее слово», подчас, было неприменимо к местным условиям, оно противоречило их особенностям. Поэтому когда Вы посещали госпиталь, Вы видели, положим, как вся традиционно многочисленная африканская семья кормит пациента. Не потому, что служащие госпиталя не присматривали за ним (или за ней), но просто потому, что создание родного окружения также было, в определённом смысле, обращением с пациентом, эффективной составляющей его лечения в целом.
    После того, как большинство народов Африки получило политическую независимость, многие люди – и, в частности, в Ламбарене – стали критически относиться к д-ру Швейцеру. Говорили, что он применяет два различных типа лекарств для разных групп своих пациентов. Один – для коренных жителей, а другой, более современный, более усовершенствованный, якобы, был доступен лишь для жителей колоний или для белых людей. И какое-то время эта критика преобладала в некоторых националистических движениях. Но она была пересмотрена, поскольку впоследствии всё больше распространялся метод лечения, наиболее подходящий для местных условий. Связь между лечением и социальными обычаями и привычками обязана существовать. Лечение не есть лишь процесс глотания таблеток или операционного вмешательства. В этом списке должно быть и человеческое присутствие; учёные могут и должны объединить лечение с силами, дающими жизнь, силами, которые заложены природой.
    Я думаю, что это был его метод соединения предписаний медицинской науки – и, подчас, предписаний несовершенных – с основной концепцией Преклонения перед Жизнью. Я вспоминаю, как однажды вечером, во время одной из наших дискуссий, на его белую тунику опустился большой комар, и когда один из моих коллег ударом размозжил этого комара, доктор Швейцер резко поднялся и, вероятно, с неподдельным гневом сказал: «Он был моим!!!».
    Перед нами был человек, который, бесспорно, обладал глубоким постижением смысла жизни. Он нашёл его в теологии, в философии и в особом значении музыки. Чтобы осуществить своё призвание, он воплотил всё это практически и создал условия, в которых он мог делать какое-то добро – и он сделал много добра многим людям. Но одновременно, как я полагаю, он, на протяжение всего своего особого пути, словно испытывал свою философию и отшлифовывал её....  

    © Copyright  Alexander Izbitser Перепечатка материала в любых СМИ без согласия автора запрещена.
    Programming and web-design by  Oleg Woolf 
      Яндекс цитирования