|
|
Олег Вулф (1954). Родился в Молдавии. С 1976-го - в Москве. Геофизические экспедиции на Урал, Памир, Алтай, Кавказ.
С 1989-го - в Нью-Йорке, где вместе с Ириной Машинской редактирует журнал Стороны Света.
|
| НА САЙТЕ СОЮЗа И |
РАССКАЗЫ, ЭССЕ
ЖУРНАЛ СТОРОНЫ СВЕТА
|
| НА ДРУГИХ САЙТАХ |
НОВАЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ КАРТА РОССИИ
ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ИРИНА МАШИНСКАЯ
О ПОЭЗИИ ВУЛФА В TEXTONLY
|
|
|
| |
* * *
В холмогорах Грузии базука или пищаль,
щепа да соль, косточка изнутри.
Во многой грусти великая печаль,
ты со мной не грусти, похитри.
На холмогорах Грузии в пыльной лампе спираль,
сефирот тиферет.
Ты надень чего, потом постирай,
ничего не знай наперёд.
В холмогорах Грузии арбы посередь
старых шуб навалить,
за щекой у перевала сидеть
и на языке говорить.
* * *
Бетельгейзе – это звезда,
Маленький её хоботок,
Мы пойдём туда никогда,
Ты – никто, и я – никто.
Мы сядем у подножья ревущей звезды,
Такой маленькой с высоты,
Где ты говорила: ну не свисти,
Вынь руки из карманов и не свисти.
А теперь ты ничего мне не говоришь,
А я тебе говорю: ну вот,
Или: ну да, или: ну что ты там говоришь,
И день стоит маленький, с тылу, наоборот.
В среду
В среду живут и белят.
Город румын и белен.
Лошаль выходит перед
самым автомобилем.
До четверга, не после
дождичка - жизнь с обратным
адресом. Вроде почты
в местных помарках марта.
Вроде намокшей почты
выбывшим адресатам.
Если не знаешь точно,
этот урок не задан.
* * *
С.Ч.
Я тебя в трамвае еду,
ты рукою помаши.
Ничего на свете нету,
кроме неба и души.
Ходят люди без покою
полковою заводной,
помаши ему рукою
и другою заодной.
Эта устная водичка –
ни напиться ни напить,
девятиночка, синичка,
как, скажи, теперь не быть.
Как же мы с тобой не станем,
если нам не быть потом
за девятым запятаньем,
задевающимся, тем.
Неужели так бывает,
как бывает, погоди,
как оно пылит, пылает
впереди ли, позади.
* * *
Эдуарду Хвиловскому
Впотьмах рассвета городского
трамваем взбалтывает. Скоро
сойдёт рабочий заводской
обочиною запасной.
Совеет клеть, сыреет кладка,
и сердца сладкая украдка
в объятиях за гаражом,
и сад собой заполошён.
В предбанники да переборки
мышиными, как перепонки,
словами машет немота
и юности невмогота.
Не выбросить из пресни слова,
в кармане ключ без запасного
от довоенного замка,
чирикающего пока.
В год сумеречный, поселковый
почиркай спичкою секундной,
черкни на станции билет,
которых не было и нет.
Такая зима
Такая зима, что кажется, ближний умер.
Перелесками вышел поезд - и вчуже замер.
В рыжее их депо, вмороженное в ремонты,
заходил небосвод задами и стрелку занял.
Там стояли души на самой бровке,
городских извёсток воловьи туши
на подробной света миллиметровке,
и закат глядел исподлобья тут же.
И ломали стены, забор, калитка
об колено тени в воздушной яме,
набело, как жизни простой молитва,
прорастали в Господа штучной яви.
* * *
Человек бурятский, сырой лицом,
серый лицом. Выношенный отцом
двубортный выглядел молодцом.
Выглядел на потом. Затем,
что перемена тел.
Простыню перегона тянул вагон
за вагоном. Было пурге невмочь
ступу в воде толочь.
Коммунален, как мысль слепца,
плацкарт с головы, с конца.
Серочь, обморочь. Запах вод.
Шорох звуков и их поход
дальше, в проход.
Духу дышалось и там, где нет.
Щерился узкий свет.
Бурят подумал, что жизнь была
дольше пьянки, когда она
исходит, так и не нащупав дна.
— Ну-у-у, дядя моя! — он сказал себе
и сыграл на губе.
Ночь легла в молоко. Стрелец
молча глядел в люберец-елец
станции и перемены мест.
Плакал ребенок, и был так мал,
что был девочкой и не спал.
Мукомолы
Ходят рукоделы-неугомоны,
они и мёртвого порешат.
Знаешь, пойдём с тобой в мукомолы.
Мы с мукомолами кореша.
Чем залюбить жену, намолить иконку,
слово сухое, старое запалить,
они проходят не в никуда, как водится, а в сторонку,
где у них мелется - не замолоть.
А расскажут о них - ни одна не задымит труба, и
утро останется тем же. Что это за рассказ:
то одними начнут шевелить губами,
то другими соврут что-нибудь, раз так.
* * *
Был март, и как затока в заросли,
набился запросто в друзья,
опережаемому замыслом
замоскворечью бытия.
О двух сердцах он вышел заполночь,
как пёс на запах наш. К утру
всем тиражом ушла гроза под нож,
читателю не по нутру.
Спускали ночь, как хлам в бескормицу,
ручьём, оврагом, вдоль реки,
где брошены, как горсть песка в лицо,
летящие товарняки.
И ты сказала: Боже праведный,
наш хлеб насущный даждь нам днесь,
а больше ничего не надобно,
пребудь как есть, благая весть.
Пребудь как есть во веки вечные
твоей печати благодать.
И пóезда мехи кузнечные
качала станция Ловать.
И стало видимо-невидимо
за полустанком, на задах,
где рос рассвет, как сад, в кости, - дано
лишь явное - бери за так.
На Яузе
Владимиру Гандельсману
День растянут, как дым в сосуде.
Пилят вскладчину рукосуи
мордобой, как бревно на козлах.
Город к вечеру в нострах козах.
Здравствуй, бритва, братва и прошва!
Небу, сырному, как подошва
бога, вытертая о время,
просто так подставляют темя.
Ничего не поделать с тем, как
речка Яуза валит в стенках,
сам себя вырывает с мясом,
закатает закат себя сам.
Зарастает себя пожарка,
человек большой и вожатый
сигарету заложит в шапку,
а другую отдать не жалко.
Переростки ушли в соседи.
Мы с тобою живем на свете.
Что там, милый, за этим светом.
Ничего никого там нет там.
На станцию
Гитарист играл насекомое что-то. Канат, что выжат
в себя, утоляя себя, как голод,
день почти не внятен зачем, и вышед,
как переулок, в люди выводит голубь.
Сорван погон, где в штукатурку попало солнце.
Хорошо сентябрю, как лежать на сердце.
Жизнь как жизнь, ежовая рукавица.
Эта жизнь, пошли за неё молиться.
Это жизнь, пошли за неё толпиться, слышишь.
Воробей взлетает не мышцей птицы, но птичьей мыши
на ворота с зевучими львами, выше
разве пустых древес в трещинах глушь да свышь. Ишь,
как мы шли на станцию в толпах света.
Гитарист играл, у него то фантик, то сигарета.
"В граде Нагоя снег" он играл, и рад нам.
Ну и ладно. Выпей вина в парадном.
* * *
Лампочка на двоих.
Снег заметает в щель.
Просто так говори,
не спеша, вообще.
В городе Навои
почта. На почте кум.
Просто так говори
всё, что придет на ум.
Жизненный кум, печать,
шляпа, шинель, а там
будем молчать, молчать,
молча молчать потом.
Думать про ночь, про снег,
думать о тех, кто жив,
молча глядеть в просвет,
лампочку потушив.
* * *
Полустанок в отставке. В остатке добра или зла.
Железнодорожность узла.
На морозе остаточный запах разъезженной стали.
Привокзальный кабак,
где любой из проезжих дерсу узала.
За стаканом вина, в индевелой кубышке тепла,
в лишнем риме, где в некоем роде, этруска
изумил бы, скорей, не состав, а простая кутузка,
где любой из приезжих дерсу узала,
кто-то курит и смотрит, покуда она не пришла,
на запавшее веко заката. Похоже,
кепка, фабричный прохожий,
где любой из приезжих дерсу узала.
За окном переезд, над которым пылает зола,
разминает составы. И с лязгом кустарным зима
передергивает затвор, досылая в патронник
отстающий вагон, где любой из проезжих дерсу узала.
* * *
Ирине Машинской
Соловей, не жаворонок, поёшь.
Пополуночи осыпают щебень,
звёздный щебень сыплют в уральский ковш,
а прислушаешься – свист и щебет.
Свист и щебет в узкую щель, в проем
перегона, ржавый, почтовый, старый
ящик воздуха. Жадно живётся в нём
соснам, ввинченным в жизнь по самый
стон, покуда в чурку нейдёт тесак.
Пополудни свет удлинняет слово,
и отбрасывается не тень, но сам
щебет света, хором поющий соло.
Что до меня, то я, выходящий вон
из страны в страницу, где вещи проще,
возвращаясь за снегом, вином, щеглом,
нахожу то плаху, то пепелище.
Песня вьюжных славян
У тебя коса достигает до,
чудеса вместо глаз, только снега идут
вкривь и вкось, ротой берут редут.
У таких снегов – каждый штык на весу.
Я твою косу за тобой несу
на плече, как и надлежит бойцу.
Этой вьюги мне не нарисовать.
Это путь никуда, слава или слова.
Рисовую похлёбку вьюги свари сама.
Пусть она в дырявом кипит ведре,
в проходном дворе обжигает рот,
добирает ре.
Пусть метёт в ладонь окраину со стола.
Это света честные построма,
чтоб тянула местного неба арбу страна.
Так шрапнель от голени до бедра
заголяет город, что горе да не беда
бычьи туши извёсток выдраят добела.
До утра хотябрь пропах не хной,
но басмой твоих волос, а там запахнёшь за мной -
глухоманью солнце целое выдадут на гора.
* * *
Поезд в глухую среду.
Пахнет водой в вагонах.
Выстрели сигарету -
искры махнут вдогонок.
Искры махнут, и только.
Варежку - стой, разинув.
На спиртовке востока
жарят и жгут резину.
Ночью, початой ночью
спичкою чиркай, спичкой.
Длинная, но не очень
голутвинская электричка.
* * *
И если это смерть, то пусть бубнят.
И если жизнь, то серба сербу брат,
по пояс в шапке, бродит молдаванин.
У пополудня вывернут рукав,
пустой вагон болтается, товарен,
булыжников таращится икра в.
Забелят дырку, выдернут костыль.
Простенок, полустаночек, пустырь,
подстанция, ораторов саратов.
Никто тому виной, что вот те на.
И если это ад или стена,
так вот те руль и вот те рубль адов.
И в световых заплатах поезда
растягивают рельсов пуповину
в несметное грядущее, когда
оно и способ света и вода,
в которую, зайдя наполовину,
забрасывает небо рукава.
Застолье
Сочувствие тебе, о гостевик,
и состраданье. Выстрел из ружья
сравнил когда-то с лысыми мужьями,
сидящими за праздничным столом,
советский классик. Ни мужей, ни лет,
ни праздника, ни классика, ни ружей.
Лишь стол дубов, глухой ваал стола
на тыщу девятьсот семнадцать мест.
Здесь ежегодные справляют именины
мужья иные, жёны новых буден.
Ваaлам старым требуются жертвы
не менее, чем новым псам закона
кровавые их внутренности. Вот
хозяйка в оправдание убранству
включает электрическую лампу,
как прежде керосиновую. Видишь:
все, как обычно. Одесную ножик,
и те же разговоры о жаре,
о горестях, о счастье новой власти
и о её величьи в трудный час
нести за нас таинственное бремя
прямых решений. Что ж, поднимем тост
за стол и дом, поднимем сей бокал,
затем его, вздыхая, отпустив
на густо накрахмаленную скатерть,
за времени фасетчатое зренье
и за высокий терпеливый смысл,
неясный второгоднику из смертных,
пока не выйдет, как выходят в дверь,
в скрипучее, обшарпанное горе,
и там, внезапным ослеплённый садом,
не встанет на крыльце, ошеломлён
открывшимся. Пора тебе. Пальто
затоптано у вешалки. Пока!
Иди, как встарь, сквозь город. Облака
отложены, сияют оковалки
то месяца, то молодой луны
оподмосковленной, как молдованки.
Ситуация
Занавес поднимается. Сцена. Чацкий
с Карнауховым, оба в тулупах. Густав
Зандиг верхом на стуле. Зандер (тут опечатка):
Анна, где же мой кофий, час как!
Шмидт и Хиблый, оба в шинелях. Густо
вечереет. Потный, смертельно лысый
Патер: русский язык богат, и все же
мы бедны, как церковные крысы!
Чацкий: тише, любезный, тише
о высоком. Кармазин: рожи!
Мрак сгущается. Хиблый: где Чацкий? вижу!
Входит Каменноугольный Гость. О боже,
Анна, где же мой кофий! (Зандиг).
Молния. Сцена. Задник
в пламени. Хиблый: к чести
капельмейстера, люди сухие! Часто
дует на задник. Топчет, сорвав, ногами.
Задник гаснет. Сцена в дыму и гари.
Чацкий: сцепки, пути, гальюны,
мрак, дрезина, треух, фонарь, и
вот вы, серые батальоны
небытия, форейторы, дух, фаллари
пустых небес...
Входят ефрейтор и дяди Вани.
Дяди Вани: куда диваны?
Шмидт: озаботьтесь о лошадях! Но прежде...
что Святейшества? Карнаухов: где же
Их Святейшества? Шмидт: в Париже
их не ждут до вторника. Чацкий: тише
о церковниках! Кармазин: рожи!
Хиблый: где Чацкий? вижу!
Каменноугольный Гость (перекрывая): Ladies
and Gentlemen! Listen to me and let it
be the Heavens' way. Dixi. Amen.
Зандиг (роняя чашку): боже мой, Кофи Аннан!
Кофе! Мой кофе! Анна!
* * *
Страшно свету без имени
полыхать в полынью.
Ты любить полюби меня,
я тебя полюблю.
Мир, затёртый во времени,
переменится весь
Лишь на веру прими меня,
потому что я есть.
* * *
Вечером нечего,
Речка нейдёт в ведро.
Вечево во облацех,
нечтое вечеро.
Гуси себя скрипят
с головы до пят.
Вечеро спичное.
Начисто утречно, птичное.
Судьбяна изба,
Прятала ос в меху.
Сослепу с поезда
Вышел, бос в снегу.
Баба, взболтай мирку
лубяной водой.
Дай обспичкаю, люльку выскоблю.
Дай тебя одну люблю-вылюблю.
Страшно жить - не жалеть,
Крылья машучи, брось.
Я по звёзной ходил золе,
Знал, где наборных хоронят ос.
Знаешь, где умирать умирает шмель?
В солнечных деревнях, у швей.
Ты возьми у неё шинель
Укрой нежней.
|
|
