добавить в избранное

 
 ГРИГОРИЙ  КРУЖКОВ      СОЮЗ И   


  СТИХОТВОРЕНИЯ   2003-2004
  • распечатать
  • на главную

    литературный журнал 'Стороны Света'
  • 
    I
    
    ПРОЩАНИЕ БЕЛОГО РЫЦАРЯ С АЛИСОЙ
    
    
    Секунда, ты еще не перешла ручей… 
    Остановись, замри в сиянии полудня -
    В ромашковом венке, в короне из лучей…
    Чем дальше от тебя, тем глуше и безлюдней.
    
    Не я ль тебя учил, как мертвая, стоять
    И, что там не случись, терпеть, не шевелиться.
    Что вечности дала промчавшаяся рать? 
    Разводы на стекле и смазанные лица.
    
    Чем дальше от тебя, тем злей и холодней.
    Не знаю, отчего. У Смерти много дней,
    У Времени - веков, у Зла - тысячелетий.
    
    А ты моей душе была родной сестрой,
    Моей зеркальною, послушливой мечтой,
    Второй из половин. Не первой и не третьей.
    
     
    БИРНАМСКИЙ ЛЕС
    
    
    Когда Бирнамский лес пойдет на Дунсинан,
    Лишь форменный барон застынет как баран
    	И будет пялиться, в упор не понимая.
    Не лес ли поглотил становища древлян,
    Палаты конунгов, землянки партизан,
    	Ацтеков города, дворцы и храмы майя?
    
    А ты, подлесок мой, глядящий храбрецом,
    С игрушечным в руке упругим копьецом,
    	С беретом на отлёт кленового фасона, -
    Как петушишься ты, зеленокудрый паж,
    Как рвешься отомстить, легко впадая в раж! 
    	О, не волнуйся! Ты - один из легиона.
    
    За вами верх всегда; за нами только низ;
    И бальзамический порою только бриз
    	Доносится сюда, рукой травинку тронув.
    О сладкий фимиам, трепещущий в ноздрях!
    Он обнимает все - бессмертие и прах,
    	Гниенья аромат и запах анемонов.
    
    И так ли важно знать, навеки взор сомкнув,
    Кто отомстил тебе: отчаянный Макдуф,
    	О коем наплела шотландская сивилла, -
    Твой давний смертный грех, записанный в гроссбух, -
    Или сомнения неугомонный дух, -
    	Или гектаров шесть простого хлорофилла?
    
    
    МАЯТНИК
    
    Как олово холодное, блестит
    Луна над спинами кариатид
    В ночном окне, и тишина лилова.
    
    Раскачивает маятник свой диск
    С опаской, - словно взвешивая риск
    Готового уже настать иного.
    
    И ты лежишь, хладея и дрожа,
    И ждешь, как царь - начала мятежа,
    Рассветного сигнала и укола,
    
    Когда последний совершится взмах,
    Взорвутся мускулы - исчезнет страх -
    И Время превратится в Дискобола.
    
    
    ОЛОВО
    
    Кто я - тайный луддит или, может быть, просто лудильщик,
    отчего так томит меня жалость к дырявым кастрюлям -
    старым, странно похожим на этих забытых людишек,
    оловянных солдат в одиноком ночном карауле?
    
    "Что такое со мной?" - все твержу я, бродя лопухами
    по задворкам чужим, между полем капустным и свалкой,
    и в груди нарастает горячее что-то - не пламя,
    а как жар в зольнике: и не горько, не больно - а жалко.
    
    Вот когда я смогу, пред чужою калиткою стоя,
    попросить хоть прощенья, хоть хлеба кусок; но достойней
    заплатить за прощенье и хлеб оловянной слезою
    жестяному ковшу или тазику под рукомойней.
    
    Хлеб сжую и прилягу в прохладную опаль забвенья
    меж окопником синим и шелестом болиголова;
    ибо свыше нам велено спаивать всякие звенья,
    и холодное олово проклято так же, как слово.
    
     
    *   *   *
    
    Что может быть естественней скульптуры -
    любой, хоть самой глупой? После многих 
    забытых - и не надо вспоминать -
    попыток стать иной, второй и третьей 
    она влилась в изгиб последней формы,
    застыла и утешилась. Глядите, 
    как счастлива она, - хоть острый взгляд
    заметить может напряженье пальцев,
    подрагиванье века и в лопатках
    желанье почесаться о кору
    растущей рядом кособокой липы, -
    но это только мнительность и нервы
    прохожего, идущего своей
    сомнительной дорогой, а она
    уже пришла -
    
    
     
    *   *   *
    
    Ты из глины, мой хрупкий подросток,
    Голубой, неуступчивый взор;
    Чуть заметных гончарных бороздок
    На тебе различаю узор.
    
    Я - другой, я не слепленный - сшитый,
    На груди - самый яркий лоскут,
    Потому что твой дурень набитый,
    За таких двух небитых дают.
    
    Ты с тревогой глядишь бесконечной
    И с любовью, забытой давно.
    Обо мне не печалься - я вечный,
    Как военной шинели сукно.
    
    Мы с тобой жили-были однажды,
    Век пройдет, и тебя уже нет.
    Значит, буду томиться от жажды
    Миллионы мучительных лет.
    
    Потому что взята ты их праха
    Для земного - врасплеск - бытия,
    А меня изготовила пряха,
    Бледный лодзинский ткач и швея.
    
     
    *    *    *
    
    Я столько умирал и снова воскресал -
    И под ударами таинственных кресал,
    Перегоревший трут, я одевался снова
    В эльфийский плащ огня, в халат мастерового.
    
    И я смотрел в костер, как в зеркало вдова,
    И в пепле находил забытые слова,
    И вырывал себя из собственной могилы,
    Скребя, как верный пес, когтями грунт застылый.
    
    Я прожил жизнь мою, и к смерти я привык,
    Как к шуму времени - сутулый часовщик,
    Или как пасечник в своем углу веселом
    К носящимся вокруг шальным и добрым пчелам.
    
    
     
    II
    
    
    ТЫКВЕННАЯ ГОЛОВА 
    
    Когда я говорю: АКВАРИУМ,
    Мне представляется квадратный ум,
    Прозрачная пустая голова,
    А в слове "аква" слышится: "ква-ква".
    
    Нет, ум округлым должен быть на вид,
    Как тыквенная голова, закрыт
    Со всех сторон, - чтоб только изнутри
    Горел огонь немыслимой зари!
    
     
    "ИГРАЮТ ВОЛНЫ, ВЕТЕР СВИЩЕТ"
    (На переход Суворова через Альпы)
    
    Специалист по выживанию
    в условиях мелкого дождика,
    кропящего тротуар и скамейки, -
    я не понимаю ваших
    трансатлантических амбиций
    и не собираюсь залезать в эту галошу
    с неприлично огромным парусом.
    
    Неутомимый носильщик
    асимметричного листика,
    зеленого или желтого, -
    я и не подумаю взгромождать
    на свои плечи
    эту байдарку, похожую на гроб,
    из которого выпал покойник:
    вы вообще когда-нибудь
    оглядываетесь назад?
    
    Вес "пастушьей сумки" -
    самое тяжелое,
    что я согласен поднять.
    Молоко одуванчиков -
    самое горькое,
    что я могу претерпеть.
    Поливальная машина -
    самый страшный кит
    на земле.
    
     
    ОДНИ НА ЦЕЛОМ СВЕТЕ…
    
    Одни на целом свете,
    На травке голубой,
    Как ложечки в буфете,
    Лежали мы с тобой.
    И Данта вел Вергилий
    Подземною тропой.
    
    Он повернул направо
    И подошел туда,
    Где глинистая яма
    И черная вода…
    Твоя рука блуждала
    Вслепую, без стыда.
    
    "Взгляни, - сказал Вергилий
    И вытащил на свет 
    Из известковой гнили
    Обглоданный скелет. -
    Они на свете жили,
    Но их на свете нет".
    
     
    ПОЛЕЧКА
    
    Часть чего-то отвалилась.
    Но чего конкретно часть?
    Часть того, что и грозилось
    Обязательно отпасть.
    	Ну и пусть себе отпало,
    	Если есть на то резон.
    	- Вы огорчены? - Нимало.
    	- Я ничуть не огорчен!
    
    Что такое отмечают?
    Говорят, что юбилей;
    Но никто не отвечает,
    Сколько будет в нем нулей.
    	- Это танго? - Это полька. 
    	- Хорошо, не вальс-бостон.
    	- Вы огорчены? - Нисколько.
    	- Я совсем не огорчен!
    
    Иногда, довольно часто,
    Но не чаще, чем порой,
    Говорят уже, что баста,
    Объявляют выходной.
    	- Вы огорчены? - Ни капли;
    	Только что там вдруг за хлоп?
    	Это пробка? - Это грабли,
    	Это - шишка, это - лоб.
    
    
     
    
    КУЛИБИН
    
    Шел Кулибин улицей пустынной,
    Вдруг он слышит топ и лай из мрака:
    За стопоходящею машиной
    Мчится пятистопная собака!
    
    Говорит механик ей с укором:
    "Для чего тебе der Funfter нога?
    Fier есть для собаки полный кворум,
    Funf, помилуй, это очень много".
    
    Отвечает странная собака:
    "Wievel Kilometer до Калуга? -
    Хорошо, передохнем, однако,
    Что лучше нам понять друг друга.
    
    Кто виновен, если разобраться,
    Что должна я жить с ногою пятой? 
    Ведь на четырех мне не угнаться
    За твоей машиною проклятой!
    
    Нет теперь ни Leben мне, ни Lieben!" -
    Тявкнула - и вдаль умчалась сучка…
    И остался в темноте Кулибин -
    Гениальный русский самоучка.
    
     
    МЕТЕЛЬ
    
    Когда, не гадан и не чаян,
    Я в эту комнату забрел,
    Еще стояла чашка с чаем
    И ваши локти помнил стол.
    
    Хозяин был гостеприимен
    И, груду хартий потеснив,
    Безропотно, как старый Пимен,
    В занятьях сделал перерыв.
    
    Окно смотрело в переулок,
    Каких несчитано в Москве;
    Из принесенных вами булок
    Я съел оставшиеся две.
    
    Шел разговор об Алконосте,
    О Блоке, обо всем подряд,
    О древних греках - и о гостье,
    Ушедшей пять минут назад…
    
    В тот день, как будто в возмещенье
    Сиротских нескольких недель
    С утра - такое восхищенье! -
    Явилась в городе метель.
    
    Бела, чистейшего помола,
    Она, счастливая в распыл,
    Летела - и глаза колола
    Тем, кто и ждать ее забыл.
    
    То, словно царская персона,
    Перекрывала вдруг шоссе,
    В возке старинного фасона
    Гоня по встречной полосе -
    
    То, как монашенка святая,
    Вникала в низкие труды,
    Окурки пьяниц заметая
    И женских туфелек следы…
    
    Я шел и думал, что, конечно,
    Ни в этом, ни в каком году
    Под рыхлой пеленою снежной
    Следов я ваших не найду.
    
    Да и к чему мне многоточье
    На несколько английских миль? -
    Ведь я увижу вас воочью,
    Когда уймется эта пыль…
    
    Зачем же, словно лисьим нюхом
    И сколько бы ни намело,
    Я чувствую под зимним пухом
    Весны мышиное тепло?
    
     
    *   *   *
    
    Хорошо жить в домике,
    свечки зажигать,
    тоненькие томики
    ровно расставлять.
    
    А потом немножечко
    отворить окно,
    помешать в нем ложечкой
    синее темно…
    
     
     
    *   *   *
    
    Я зонтик у тебя забыл в прихожей.
    В тот вечер ты была такой пригожей,
    Что я забыл, зачем к тебе явился,
    До ночи просидел - впотьмах простился.
    Я знал тебя сто лет: женою друга,
    Больной, чудной, приехавшею с юга;
    Но никогда ты не была, пожалуй,
    Такой спокойной - и такой усталой.
    Такой усталой, на меня похожей,
    Что я свой зонтик позабыл в прихожей
    И вспомнил лишь на следующий вечер,
    Который просидел, конечно, дома.
    Хочу за зонтиком своим заехать, -
    Но в ясную погоду он не нужен,
    А в дождь попробуй выбраться из дома
    Без зонтика…
    
    
     
    *    *    *
    
    Как отрока в семнадцать лет 
    загадка атома или ядра
    влечет - и он ночами не спит,
    стремясь понять загадку ядра,
    
    вот так направленный в пустоту
    дурацкий вопрос: как она могла? -
    терзает взрослого - и он не спит,
    стараясь понять, как она могла;
    
    и эта неразгаданная пустоты
    загадка - приковывает сильней
    любого участия или добра
    к великой - непостижимой - к ней;
    
    и оттого, что получить
    ответ на этот вопрос нельзя, -
    как пьяная девка, проходит жизнь,
    рассыпав лица и голоса.
    
     
    ЛЮБОВЬ
    
    О девушка в метро с потёкшей тушью,
    ты, к двери отвернувшаяся тут же, -
    не плачь, твоя мечта осуществится
    о чистом, добром и прекрасном принце.
    
    Лишь запасись терпением верблюжьим,
    помайся с черствым и бездарным мужем,
    с крикливой дочкой и тяжелым зятем,
    стань ведьмою, привыкшею к проклятьям.
    
    И вот, когда и тень надежды минет
    и лик старухи глянет из колодца,
    тогда-то невозможное - начнется:
    
    он подойдет к тебе с охапкой желтых
    кленовых листьев и тебе протянет
    сокровище свое - и засмеется;
    
    и черный лед в душе твоей растает,
    и этого сам дьявол не отымет.
    
    
     
    НА РАССВЕТЕ
    
    На рассвете не хочется просыпаться,
    так на ложе дрёмно, так тихо в доме…
    Андромахе снится прекрасный некто -
    может быть, супруг ее, мертвый Гектор,
    но легко обознаться.
    Спит зигзица в дупле, воробей в соломе.
    
    В этот час козырная приходит дама
    к неудачнику - и он ставит на кон
    все свои добытые кровью фишки,
    проплывает труп мимо черной вышки,
    во дворе у храма
    умывается из рукомойни дьякон.
    
    Крепко спится на рассвете ворам, бандюгам
    и сирени, которую не ломают,
    таракану, спрятавшемуся в дырку.
    Бог на небе берет деревянный циркуль
    и обводит кругом
    этот мир, и в кроватке дитё играет.
    
     
    ШЛЮЗ
    
    Сперва это было свеченье
    разлившееся по паркету
    как лужа лунного света
    или потоп из ванной
    
    оно поднималось все выше
    подтапливая ножки стульев 
    потом залило одеяло
    подушку и спинку кровати
    
    неведомое прибывало 
    пронзительнее чем жалость
    прозрачней и глубже печали
    
    он ждал как ждет водолаз
    пред выходом из субмарины
    пока не заполнится шлюз 
    
    и не откроется выход.
    
    
     
    II
    
    
    
    О ЛЕТАЮЩИХ ТРАПЕЦИЯХ
    
    Как странно, что трапеции летают! 
    Но лишь на первый взгляд, а на второй -
    Чего ж им не летать, когда все небо
    Похоже на таблицу умноженья?
    
    Квадраты, треугольники, круги -
    Их словно уток в воздухе осеннем…
    И кличут и зовут… Попробуй тут
    Не полети, когда в ушах гремит,
    Как на турецкой свадьбе? Поневоле
    Вздохнешь и полетишь, еще робея…
    
    
    ДУБ НАД ГУДЗОНОМ 
    
                   И. М.
    
    Мы c тобою сидели на ветке огромного дуба
    Над Гудзоном. Какая-то зеленая дума
    Шевелилась под нами, а вверху голубели
    Очи Цезаря, казалось, искавшие causa belli.
    
    Все сильней припекало. Нью-Джерси напротив
    Был похож на противень с горячим печеньем.
    Неизвестный индеец в пироге боролся с теченьем,
    И несло по реке разноцветную кучу лохмотьев.
    
    Мы сидели на ветке огромного дуба
    Со своим самоваром. Ты на блюдечко дула,
    Я на блюдечко дул, - и взаимная сила
    Ветерков остужающих пламень июльский гасила.
    
    И сидела там вещая птица по имени Сирин,
    Изучавшая русский язык у московских просвирен,
    И глядела на нас подозрительным девичьим оком:
    Это кто же такие сидят к ней не прямо, а боком?
    
    И на той же на ветке сидели, как цирк погорелый,
    Блок, Бердяев, чернявый Кузмин и взлохмаченный Белый;
    Самовар наш над бездной Гудзонской пофыркивал гордо:
    Так вскипает вода в радиаторе черного "форда".
    
    Я теперь вспоминаю о том Лукоморье турецком,
    Как ямщик, замерзая на снежном ветру москворецком.
    И сквозь сон повторяю упрямо и глупо:
    Мы c тобою сидели на ветке огромного дуба…
    
    
     
    БЫСТРЫЕ ШАХМАТЫ
    
    - Кто же судит? - Время. Только оно.
    И я представил себе старика
    с шахматными часами 
    на Вaшингтон-сквер.
    Он не говорил, а изрекал,
    не советовал, а приводил пример,
    и набычивался, обыгрывая юнцов
    обреченных "таять, как тени, 
    и умирать".
    
    Я однажды пошел 
    (сам не знаю зачем)
    вслед за ним; он пересек авеню
    и свернул на Тринадцатую стрит.
    Из подвала раздался сдержанный вой
    и на улицу выехал катафалк…
    Я стоял у подъезда, где скрылся он,
    и рассматривал кипу газет,
    вынесенных с мусором из квартир:
    часть была на греческом, и еще -
    россыпь каких-то странных значков - 
    вроде критского линейного письма номер два.
    Был там стул колченогий, похожий на трон,
    лампа без абажура, изодранный зонт,
    и рядом - много-много черных мешков,
    в которых, наверное, лежало то,
    о чем не хочется говорить…
    
    - Ах, налейте, налейте мне стопку вина,
    если даже вы не пьете, господин поэт,
    и возьмите, пожалуйста, ваши слова назад!
    
     
    ПЕСОК ИЗ САНДАЛИЙ
    
    
    ПАРИЖ
    
    Докатившись до Парижа,
    пилигрим огляделся
    что дальше
    В Лувр он решил
    слишком поздно
    в смысле суток
    в смысле жизни
    
    Маленькая площадь
    недалеко от Сены
    похожая 
    на рыбацкую бухту
    В фонтане
    омовение ног
    На ободе
    ловля закатных лучей
    
    
    ТОРБА
    
    Туман над морем
    подползающие
    волны
    
    Встать
    вытряхнуть
    песок из сандалий
    
    Вскидывая рюкзак
    на плечи
    и борясь с его лямками
    как Лаокоон
    он подумал
    
    у меня тоже
    двое сыновей
    
    далеко отсюда
    
    
    В ПРИДОРОЖНОМ ШИНКЕ
    
    Сказано:
    не пей из копытца
    а я тебе братец
    скажу больше
    не ходи никогда
    по коровьему следу
    
    если заблудился
    разложи костер
    и спой песню
    
    но никогда не ходи
    по следу
    коровьих лепешек
    если и выйдешь к жилью
    забудешь
    кто ты и откуда
    
    
     
    СМЕРТЬ В НЬЮ-ДЖЕРСИ
    
    По радио передавали джаз.
    Синоптик звал на пляж. Предупреждали
    О пробках на шоссе. Шеренга книг,
    Как водопад, переливалась с полок
    На стол, и со стола на пол. Над ними
    Луч солнца нависал - широкий, пыльный,
    Как потолочный брус. Он все держал.
    Погода соблазняла и шептала…
    Зачем же дверь осталась заперта?
    
    Дух лета, залетев через окно
    И никого не обнаружа в спальне,
    Преследуемый духом любопытства,
    Проследовал на кухню. На плите
    Кипело кофе; солнышко в два глаза
    Подмигивало со сковороды,
    И стол манил, как отдых на Бермудах:
    Там на матрасике ржаного хлеба
    Лежала загорелая сардинка,
    Бокал с ней рядом был слегка пригублен;
    Она ждала, она была прекрасна.
    
    Но если бы вам вздумалось пройти
    От двери к спальне, 
    Вы б на повороте
    Споткнулись…
    
    
     
    *   *   *
    
    - Я в молодости видел Шелли.
    Прислушались. Он повторил:
    -	Я видел Шелли. - Неужели? -
    -	Да, видел. Даже говорил.
    
    Невзрачен. Хил. Бормочет спьяну…
    Юдоль земною перейдя,
    Как вересковую поляну,
    Уже не помнит жизнь спустя,
    
    Ни вереска, ни чернотала,
    Ни милости людской, ни зла, -
    Но помнит миг, когда упало
    К его ногам - перо орла.
    
     
    
    КРУГ Я - малый мир, создaнный как клубок, воздушный пузырек, прилипший к стеблю лотоса, мой родич. Я - нолик; с крестиками смерти играю я в пятнашки. Я - капля: сосулька вечности, подтаяв, меня родит, и я освобожусь от пут неволи… Но об этом не думать - чтобы голова не закружилась… - Бросая камушки в воду, он смотрел на круги, расходящиеся по волне: Слух обо мне… Лежа на диване, наблюдая недолет, он думал: Здесь лежит тот… - Камень, канувший в воду, напишет вам имя мое круглыми детскими буквами. Может быть, глупо, а все-таки приятно быть геометрическим местом точек, равноудаленных от некоторой, называемой центром. Но как подумаешь, что драгоценный сосуд, брошенный в море, и сиганувшая в пруд лягушка рождают одинаковое долгое "О-О-О!!!", не захочется больше ни славы, ни имени - ничего.
    В ЗАЩИТУ МУЗЫКИ Льву Лосеву Вем только, встарь говаривал Сократ, что ничего не вем. И был стократ он прав, Сократ: увы, мы не вельми горазды весть, рожденные людьми. Побольше б нам, собратья по перу, собравшись у Сократа на пиру, пить, да поменьше языком молоть. А чтобы веселей прошел обед, сыграй, сыграй, миляга Никомед, какую-никакую нам мелодь! Твой музыкальный с дырочкой снаряд не врет, и лаконический наряд рабыни привирает лишь слегка; и змей не врет - развилкой языка; и свет не врет, и смерть, и створки врат не врут, когда приходит в город враг; и ветер в поле не разносит врак; и эта уморительная плоть не врет - нога, рука, желудок - вплоть до самого последнего прыща, не врет и сердце, слева трепеща; сморкнется нос или глазок сморгнет - ни глаз, ни нос не врут. И только рот, как титьку бросит в годик или два, так и пошло: слова, слова, слова. БЕРЕМЕННЫЙ АНГЕЛ ПРИЯТНАЯ ЭКЛОГА НА НЕБЕСАХ Первый ангел Мне кажется это уж месяца три, Что что-то во мне появилось внутри. Второй ангел Из чистого света мы все созданы, Сосисок не просим, не носим штаны. Первый ангел Мне зябко, мне страшно, всем телом дрожу, Мне кажется, ангел, я скоро рожу. Третий ангел Товарищ, товарищ, не надо родить, Уж лучше в капусте детей находить. Четвертый ангел Вот склянка с бальзамом, испей из нее, И все рассосется несчастье твое. Первый ангел Не надо мне склянки! Пойдите вы прочь! Я знаю: родится прекрасная дочь. Надеждой России ее назовут; Окончив родной областной институт, Догадлива сердцем, любезна, умна, Народной избранницей станет она. Из губок приятных приятная речь По праздникам будет из ящика течь. Изгладятся шрамы раздоров, обид, Русак и татарин, калмык и джигит - Посадят деревья, устроят завод, Почтят стариков, приголубят сирот. Всe станет по чести решать, по душе Посланница неба в земном шалаше. Второй, третий и четвертый ангел (вместе) Спокойся, мы верим: права ты во всем. Поспи! Мы компоту сейчас принесем. КОНЕЦ
    к началу
    © Copyright  Григорий Кружков.   Перепечатка материала в любых СМИ без согласия автора запрещена.
    Programming and web-design by Oleg Woolf 
      Яндекс цитирования Rambler's Top100