поставить закладку

 
  стороны света №9 | текущий номергостевая книга | союз и   
Виктор Клоков
О БОРИСЕ РЫЖЕМ
ПОСЛЕ ПУБЛИКАЦИИ В СТОРОНАХ СВЕТА 1
Редакция журнала 'Стороны света'версия для печатиТекущий номер

Виктор Клоков
   Виктор Клоков

Надо построить какое-то пространство, не декорацию и не балаганчик. Что-то вроде прихожей в другие миры. Ну а из чего же строить, как не из себя... поэтому начну так. Почти эпически.

Много-много лет назад, в своей второй жизни, когда первая рухнула, обвалилась и распалась на довольно несимпатичные ошмётки, я полюбил ночную работу. Совершенно пустые машинные залы с громадами ЭВМ, приглушенный свет, серо-голубые шкафы, центральные панели с пробегающими огоньками. Негромкий шум кондиционеров, стрекот печатающих устройств, жужжание дисководов и вихревое пожирание перфокарт с невероятной скоростью вакуумной подачи. Машины казались живыми, я понимал их и почти физически ощущал, что творится внутри, как перемагничиваются ферритовые сердечники оперативного запоминающего устройства, по каналам струятся потоки данных, я знал назначение лампочек на панелях и видел, когда машинам плохо и им нужна помощь. Высокие потолки, чистый прохладный воздух, неповторимые запахи электроники и мои программы. Ночами я учил их делать предписанное и учился у них сам. В коридорах института стоял аромат натёртого мастикой паркета, шторы закрывали окна и ещё ночное почти полное безлюдье. Оттуда я возвращался домой...

Дома было уютно, поскрипывающие досчатые полы и паркет в моей комнате, раскаленные чугунные радиаторы, окно с девятью рамами, которое можно было держать открытым даже зимой. Шкафы с книгами, кресло, письменный стол и тахта. Мама обычно ещё спала, я готовил завтрак, добывая его из огромного холодного шкафа. В его закоулках, ведущих к форточке, стояли банки с вареньем, грибами, огурчиками. Можно было постоять, прислушаться и выбрать то, что хотелось именно сейчас. Потом я брал книгу, какая попадалась под руку или настроение, напяливал наушники, включал магнитофон с записями Долиной, которая не Лариса, или другими, тоже по настроению и устраивался поудобнее. Читал, дремал, снова читал. Наконец засыпал и просыпался уже днём.

Между этими двумя моими мирами был третий, который мне не нравился. Это - дорога домой. Город был населён, а мне не нужны были люди. Мне были неприятны полупроснувшиеся дома, зевающие прохожие и заранее уставшие от работы временные жители троллейбусов. Чаще всего я добирался домой на такси, это всего 10 минут и если садишься на заднее сиденье, то водитель не пристает с разговорами. Не всегда удавалось поймать машину и тогда я ехал на троллейбусе. Рано утром самые первые шли по маршруту почти пустыми. И однажды, только один единственный раз... это была зима, не очень морозная, с непонятным снегом-неснегом-дождём-градом-крупой... я ехал в троллейбусе и случился снег. Настоящий, невозможно красивый, пушистый и мягкий. Он не падал, не кружился, а опускался из ниоткуда, укутывал деревья, провода, крыши и карнизы. Застилал улицы, тротуары и скверы. Он серебрился в лучах фар и уличных фонарей, в нём исчезали контуры и таяли расстояния.

Я смотрел на снег, давно проехал свою остановку, не хотел отрываться от увиденного. Совсем не было машин, троллейбус оставлял свою и только свою колею и хотелось ехать бесконечно и неважно куда, только бы оставиться рядом со снегом. Я вышел, или как говорят - сошел, может быть немного и с ума. Искупался в сугробе, посидел на скамейке, слепил что-то несуразное и пошел к дому. Дышал снегом, ловил ртом снежинки... шёл, петляя по улочкам, останавливаясь и не думая ни о чем. В эту и только в эту ночь два мира соединились снежным мостиком, потом был дом, все ещё пахнущий снегом и я и сейчас нахожусь там. Это можно - вернуться и прожить мгновения заново. Невероятная, никогда не повторенная гармония, неразрывность моего собственного пространства. Ни одного разрыва, через который утекает материя настроения, ничего не надо поправлять или сглаживать. Нет дыр, нуждающихся в заплатах, и нет никого и ничего, что мешало бы плавать или летать.

Отсутствие разрыва - это то, зачем я написал это предисловие-прихожую.

Не так важно, что дома я немедленно выполнил тогда ещё ненаписанный завет Венички Ерофеева и уж совсем неважно, что больше никогда это не повторилось, да и зачем ? Это - было и значит есть и сейчас.

Вот такая у меня получилась прихожая к миру, в котором скоро появится Поэт Борис Рыжий. Совсем не классик, ещё не классик, хотя уже и в Вечности. И ещё... оказавшийся своими стихами здесь и сейчас, когда несколько случайностей уже просто не оставили возможности обойтись без него.

Пока я спал, повсюду выпал снег -
он падал с неба, белый, синеватый,
и даже вышел грозный человек
с огромной самодельною лопатой
и разбудил меня. А снег меня
не разбудил, он очень тихо падал....

... Стоя у окна,
я слышу плач и вижу снег. Едва ли
теперь бы побежал, не столь горяч.
(Снег синеват, что простыни от прачек.)
Скреби лопатой, человече, плачь,
мой мальчик или девочка, мой мальчик.

Оставим в покое даты, как хочу - так и читаю. Попытка прочитать снег. Понимаете, снег не должен, не может кричать или плакать. Кричащий снег или плач на снегу - нонсенс, разрыв его сущности, смысла укрытого белизной полусна. Все слышали, но мало кто сам знает и испытал: в снегу тепло. Он - последняя линия обороны, передышка, отдых и собирание сил.... пока не проявится то, что под снегом. И он может быть только белым, никаким больше. Его оттенки - это только отражения. Снег синеват, что простыни от прачек - уже катастрофа, потому что никакой синькой не закрыть серость белья от прачек, таких - какими я их знаю. А ещё я не знаю когда, почему и зачем снег стал горячим, черным, кровавым, но это уже не снег и даже не его агония. Это - разлом, провал в никуда от встречи несоединимого. Встречи, в которой не бывает побед, а случаются только исчезновения.

Помните - в декабре в той стране снег до дьявола чист... Было ли это ? Возможно, я не стану спорить. Осталось ли ? Похоже уже нет. Что остается ? Наверно уйти, может быть и так:

...мы с тобою пойдём туда,
где над лесом горит звезда.

...мы построим уютный дом,
будет сказочно в доме том.

Да оставим открытой дверь,
чтоб заглядывал всякий зверь

... ...а когда мы с тобой умрём,
старый волк забредёт в наш дом -

хлынут слёзы из синих глаз,
снимет шкуру, укроет нас.

Будет нас на руках носить
да по-волчьему петь-бубнить:

"Бу-бу-бу. Бу-бу-бу. Бу-бу...",
в кровь клыком раскусив губу.

Уйти так - безумно красиво, это невозможная роскошь детской сказки, с исчезнувшим временем и дверью, открытой зверю, но закрытой для людей из твоего прошлого.

Так вот... я никуда и ни к чему не клоню и даже, в общем-то, ни о чем не рассказываю (здесь.) Будут стихи, будут и тающие на глазах рассуждения. Я не хочу ничего изменить, а только показать. А это очень трудно, потому что картина соткана из расхожих банальностей, не желающих признаваться. Признаваться не в том, что они банальности, а в том что только собранные вместе - они не банальны. Вот они и борются, дерутся в умах и ощущениях, прячутся и не хотят соединяться.

Снег универсальнее воздуха и поэтому я говорю о снеге. Это воздух через полкилометра может стать другим, морским, сосновым или же бензиновым, заводским. Его можно кондиционировать, можно окрасить искусственными запахами. Можно сделать только своим, нацепив противогаз. Или закрыв окна дома или авто. А снег - не бывает личным, он одинаков на каком-то протяжении пространства, его не изменить и не присвоить другим, иным, чем у соседа. И ещё одно, самое важное на мой взгляд. Без воздуха нельзя обойтись, мы вынуждены дышать. А снег - необязателен, тем и значим. Тем, что оставляет выбор - быть с ним или нет.

Сейчас рассказ рухнет в бездну, так надо. Но сначала ещё одно стихотворение.

Урал - мне страшно, жутко на Урале.
На проводах - унылые вороны,
как ноты, не по ним ли там играли
марш - во дворе напротив - похоронный?

Я расскажу об одной семье. Она - из деревеньки в изрядно депрессивном районе, он - с западной Украины, оказались в Риге, поженились. Он отсидел ещё там, недолго, обычная бытовуха, ничего экстра. Сын. Вспомогательная школа, родители пили, хоть дом не был бомжеватой развалиной, скорее наоборот. Совсем мальчишка, в голове мало и в очередной пьянке-гулянке он зарезал своего друга. Почти просто так, всплеснуло. Десять лет от звонка до звонка. Дочь. Вышла замуж за "откинувшегося", двое детей, как-то в гостях украли деньги. Просто так взяли. Потом муж снова сел за что-то. Ещё родственники. Он - путевой обходчик, напился, попал под поезд, отрезало ноги. Другие по другой линии. Семья, он - сидевший, она - пьющая, дочка - наркоманка. Таки и жили себе. В кругу, где так принято, где это норма и не стыдно совсем. Большом-пребольшом кругу... Насколько большом ?

В том доме жили урки -
завод их принимал...
Я пыльные окурки
с друзьями собирал.

.... Но стороною беды
не многих обошли.
Убитого соседа
по лестнице несли.

Я всматривался в лица,
на лицах был испуг.
...А что не я убийца -
случайность, милый друг.

Какой снег падает, такое и остальное. У меня в детстве была тонкая книжка, называлась "Путешествие капли воды", по-научному - круговорот воды в природе. Конечно, мой здешний снег - это аллегория ауры места и времени, но не только. Ещё и он сам, снег выпавший, растаявший и... Такое сложное "И". Напоивший землю ? Смешавшийся с грязью ? Перенесший своими ручейками что-то куда-то ? Или унесший, забравший ? По-разному бывает или даже одновременно. Только завтра с неба нападает то и только то, что растаяло вчера. Вчера изменить уже нельзя, а значит и завтра - тоже?

В длинном пальто итальянском.
В чёрной английской кепке.
В пиджаке марки "Herman".
В брюках модели "Dublin".
Стою над твоей могилой,
Депутат сталинского блока
Партийных и беспартийных
Пётр Афанасьевич Рыжий -
Борис Борисович Рыжий,
Не пьяный, но и не трезвый,
Ни в кого не влюблённый,
Но и никем не любимый.

Да здравствуют жизнь и скука.
Будь проклято счастье это.
Да будет походка внука
Легче поступи деда.

Выберемся на время из сугроба. Сижу я здесь и сейчас, читаю стихи Рыжего, что-то пишу, о чём-то думаю. О чём? О том, что не здесь и не сейчас, кто-то мог бы тоже сидеть и читать. Смешаем времена, это можно.

Кто-то совсем-совсем недавно сказал бы - "Упадничество, искажение советской действительности, антисоветская агитация... прочая-прочая-прочая... стереть в лагерную пыль."

А кто-то потом, не знаю когда... наверно прочитает и скажет - "Вот какими они были тогда, в такой стране, вот чем они жили и жили они так...".

Это такая редкость - когда стихи не отражают ничего, не рассказывают ни о чем, не зовут, не вдохновляют, не жалуются, не плачут или не кричат или что угодно ещё не. Кроме одного - они живут той же жизнью, что и их время, до чертиков той же. И ещё они не просто живут, а сами стали - уже стали немалой частью этого времени, хоть и сейчас почти неизвестны. Живут и думают нашими головами.

В черной арке под музыку инвалида -
приблизительно сравнимого с кентавром -
танцевала босоногая обида.
Кинем грошик да оставим стеклотару.
Сколько песен написал нам Исаковский,
сколько жизней эти песни поломали.
Но играет, задыхаясь папироской,
так влюбленно - поднимали, врачевали.

Отойдем же, ведь негоже в судьи лезть нам, -
верно, мы с тобой о жизни знаем мало.
Дай, Господь, нам не создать стихов и песен,
чтоб под песни эти ноги отрывало. ...

Вернусь к своему миру. Только сейчас не в снег, а сначала в дождь. Летний дождь, не помню какого года в начале 60-х. Под дождём замечательно гулять, мокрый жасмин пахнет, трава прохладная и сидеть на даче совсем не хочется. А меня мама не пускает. Позвонил отец и сказал сидеть дома. Я не знаю, да и вряд ли кто вообще знает, насколько действительно было опасно под дождём бегать, до Новой Земли не близко и то, что там взорвали очередную бомбу... не знаю, попадало ли что-то в дожди. Где-то - точно попадало. Так или иначе, меня прятали от дождя.

И так или иначе - все мы от чего-то спрятались. По возможности, а они у всех разные. Так кто-то может говорить - в нашем доме, районе, улице, городе или стране - всё ок. Мы спрятались и нет соседей-алкашей. Спрятались - и нет ещё чего-то, не к ночи будь названо. А оно - все равно есть. Мы хотим не замечать - а оно в нас, замечай-не замечай. В норке можно отсидеться, можно и прожить жизнь, можно норку там и так вырыть - где безопасно и красиво вокруг, так что и норка без запоров, за символической дверью. Можно ещё зонтик приспособить, например натовский.

Наверно у Бориса Рыжего наверняка были все возможности отгородиться. Биография к этому весьма располагает. Кстати, отгородившись - можно и вылазки делать, экскурсии себе устраивать, потом о них рассказывать в уюте и тепле безопасности, даже можно при этом охать и ахать. Ну а он не стал ни отгораживаться, ни охать. Стал писать стихи, много, очень много стихов о смерти. Почему? Думаю - потому, что бывшее с ним рядом не назвать жизнью.

Здесь много плачут. Здесь стоят кресты.
Здесь и не пьют, быть может, вовсе.
Здесь к небу тянутся кусты,
как чьи-то кости.
Когда б воскресли все они на миг,
они б сказали, лица в кисти пряча:
"Да что о жизни говорить, старик…
…когда и смерть не заглушает плача".


* * *

Ночь. Каптерка. Домино.
Из второго цеха - гости.
День рождения у Кости
и кончается вино:
ты сегодня младший, брат,
три литрухи и назад.

И бегу, забыв весь свет,
на меня одна надежда.
В солидоле спецодежда.
Мне почти семнадцать лет.
И обратно - по грязи,
с водкою из магази...

Что такое? Боже мой:
два мента торчат у "скорой".
Это шкафчик, о который
били Костю головой?
Раз, два, три, четыре, пять
и - в машину, вашу мать.

Зимний вечер. После дня
трудового над могилой
впечатляюще унылой
почему-то плачу я:
ну, прощай, Салимов К. У.
Снег ложится на башку.

Здесь немножко задержимся. В воспоминаниях о Рыжем Андрей Пурин говорил - "Не припоминаю, кстати, чтобы Борис говорил что-либо о Есенине (а по-моему, лишь о стихах он и говорил - о чем же еще?) - разве что высказывал справедливую мысль: всё лучшее в Есенине - от Блока, а раз так - вернемся к первоисточнику... "

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Все будет так. Исхода нет.

Вот этот первоисточник с его "Исхода нет" вряд ли мог даже предположить степень торжества гегемона, выраженную в трёх литрухах. Такую степень, по сравнению с которой бессмысленный и тусклый свет - недостижимая вершина неторопливой задумчивости. Задумчивости и значит все же - осмысленности.

Что ж, пора снова к снегу. Снег ложится на башку. И хочется сказать: Остановите планету, я сойду.

Это как солёная вода и солнце. На пляже поваляться неплохо, если кожа цела. А если содрана - каково? Или в океане на плоту, даже если и цела, правда это ненадолго бывает. Мы ведь по-разному толстокожи, реагируем по-разному. Это нормально. У Рыжего кожа была содрана, вот он и сошел. А Земля не остановилась. Впрочем ещё один самораскручивающийся маховик, катящийся камень - алкоголь. Он тоже сдирает кожу и совсем не всегда он отупляет. Слишком часто только помогает принять решение сойти. Понимаете, не микросоциум влияет на нас, это мы сами на него влияем, но никак не наоборот. А на нас влияет весь наш мир. И прошлый и сегодняшний и даже будуший. Я не оговорился - наш мир - это тот, который у каждого свой. Дело только в том, из чего он состоит.

Погадай мне, цыганка, на медный грош,
растолкуй, отчего умру.
Отвечает цыганка, мол, ты умрешь,
не живут такие в миру.

Станет сын чужим и чужой жена,
отвернутся друзья-враги.
Что убьет тебя, молодой? Вина.
Но вину свою береги.

Перед кем вина? Перед тем, что жив.
И смеется, глядит в глаза.
И звучит с базара блатной мотив,
проясняются небеса.

Вряд ли кого-то из нас хоть в какой-то степени (не считая цен на кофе) беспокоит Кот'д'Ивуар, не правда ли ? Он вне нашего мира, его вполне можно не замечать и дичью стало бы требование проникнуться скорбью и от того прослезиться или слезть с планеты. Или отказать себе в чашечке кофе, например. Вина, о которой говорит Рыжий - это ведь вина за проросшие корни в чужом мире, в мире, который - не твой. От понимания - разным мирам нельзя встречаться. Встретившись - они оба становятся непригодны для жизни.

Мы вернёмся к снегу, только сначала ещё постоим под дождём. В нашем доме был двор и садик. Садика давно нет, на его месте паркинг, отгороженный от двора мёртвой стеной. А когда-то садик был для меня целым лесом, в его глубине стояла деревянная крытая беседка, росли кусты и деревья, а ещё недалеко на замшелой полянке в вечно сыром углу под забором был проделан лаз в смежный мир стеллажей, железяк и досок склада какой-то конторы. Недалеко - это метров десять, но это было очень много. Странно, километры по улицам города были меньше нескольких метров садика, в котором я знал каждый кустик одуванчиков и который имел восхитительные и почти опасные уголки, свои тайны, закопанный совочком и впоследствии позабытые. Выходы в лабиринты подземелий и это всё-всё-всё имело свои, отличимые и запомненные навсегда запахи. Во время дождя запахи становились острее, в беседке можно было сидеть часами, болтая ногами и слушая падение капель. Этот садик тоже до сих пор со мной. Может быть, и потому, что его нет, что в него не вернуться. Исчезая, он не оставил привкуса потери, как и сам дом, как и квартира, да и люди из этого дома тоже. Та жизнь закончилась, началась другая, меня нет в той жизни, хотя я могу иногда туда забрести, как сейчас например.

Наверно неплохой способ выживания - уйти, не оставив части себя, эгоистично забрав всё нужное и оставив около мусорников мешки, чемоданы, старую мебель и даже фотоальбомы. Оставив кому-то голые стены. К голым стенам не приходят призраки, им нечего там вспомнить. И некого. И совсем-совсем иначе у Рыжего :

Старенький двор в нехорошем районе -
Те же старухи и те же качели.
Те же цветы и цветы на балконе,
Будто не годы прошли, а неделя,
Как я отсюда до капельки вышел.
До испарившейся с века слезинки,
После упавшей на серые крыши
Капелькой. Радиоактивной дождинкой.
....
Благо и то - постоять, оглядеться
И навсегда удалиться отсюда.
Ты отпусти меня, глупое сердце!

Мне было куда спрятаться от неизвестно-радиоактивного-ли дождя, а вот родившемуся в закрытом городе Рыжему - некуда, да он и не стал прятаться. Я много раз бывал на Урале, и в Сведловске тоже и всякий раз с неизменным облегчением улетал оттуда. Там не мой мир, хоть и видел я его в основном из гостиничного люкса "Исети". Не стану даже задаваться вопросом - не обидно ли это для того мира, который не мой. По крайней мере лучше я бы его не сделал своим присутствием. А он - меня.

Продолжу... может быть самую трудную часть своего рассказа. Пусть и здесь появится снег. Сначала пусть совсем немного, несколько крупинок с неба. Потом побольше, потом может проясниться, ночное небо засверкает звёздами, потянет ледяным холодом, потом снова выплывут облака и пойдёт снег. Пусть его насыпет много, очень много, так что и не прокопать дорогу к дому. Один раз мне пришлось просто плыть по сугробам к крыльцу, оставляя за собой вмятины, немедленно заполнявшиеся рушащимися снежными краями. Пусть снега будет даже ещё больше, он все равно когда-то прекратится, потом я раскидаю его фанерной лопатой, появятся дорожки, их можно расширять, может быть их заметёт снова, но когда-нибудь наступит и весна. Знаете ли вы, что самое страшное - это не когда снега очень-очень много? И не когда его совсем нет. Самое страшное - когда завтра его будет (или не будет) ровно столько, сколько и сегодня. А потом послезавтра столько же, и через два дня и всегда. Самое страшное - когда ничего не меняется, а тупо и бессмысленно повторяется изо дня в день и ты знаешь - завтра будет то же самое.

Древняя пытка падающей каплей. Сурдокамера. Сенсорный голод. Не можешь изменить мир - значит изменяешь себя, так и происходит. Это иллюзия, что падающими каплями алкоголя человек меняет только видение мира, нет - он изменяет себя, потому и видит иначе. Я знаю, как это происходит. Знаю, как меняются краски и появляется смысл в мертвой бессмыслице. Как брызжет энергия, взятая взаймы из ниоткуда и ещё знаю как труднее и труднее выплачивать проценты по этому кредиту. Иллюзорный мир в твоём кармане, а из него - из кармана - ещё и черпают полной мерой восхищенные тобой и твоими достоинствами почитатели или... или прихлебатели. Этот мир в твоем кармане, но другой мир, смотрящий на тебя и показавшийся тебе застывшим в постылой неизменности - уже не захочет меняться для тебя. И не он тебе, а ты ему станешь чужим. Он не захочет показать тебе, каким он может быть. А если и покажет, то скорее назидательно, с укором, свысока или - что ещё хуже - с жалостью. И тогда...

Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей - в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.
...
Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.

Я не стал бы писать это, если бы не умирал раньше. Меня даже убивали, и я убивал себя сам. Потом возвращался, наверно оставалось что-то впереди, к чему стоило возвращаться. Но узнать об этом я смог только тогда, когда сам себя выбросил в другие миры, другие пространства и другие времена. Я не жалею об этом. Сейчас в моём мире оттепель.

Оттепель. Просёлочная дорога превращается в бугристый каток с лужами и осколками льда. Мне негде бегать в такую погоду, а бегать хочется. Сажусь в автомобиль и еду к шоссе, бежать по асфальту хуже, но ещё есть пологий спуск к речке, здесь не растаял снег, а вода стекает себе вниз. Недалеко заснеженное поле, холмистые перелески, речушка, так и не вставшая в этом году. Недалеко от шоссе развалины. Стены, сложенные из гранитных валунов, остатки кирпичных арок окон и входа, всё это разбито, изуродовано и растащено. Что смогли выломать - то выломали и унесли. Или побросали рядом, если оказывалось тяжелым.

Когда-то здесь был трактир. Двери распахивались, засыпанные снегом люди с мороза входили в жаркий зал. В очагах горел огонь, жарилось мясо, в котлах побулькивала похлёбка. Со стен свешивались окорока и колбасы. На притолочном брусе стояли корзины с тыквами и засушенной зеленью. Еда разложена в глиняные горшочки, они долго хранят жар, можно сидеть и неторопливо пить пиво. Есть, разговаривать, отогреваться перед продолжением пути или просто коротать время. Трактир не противопоставлен пейзажу и снегу. Он дополняет их, не отгораживает человека камнями толстых стен, а наоборот - даёт уютно побыть частью пейзажа, частью леса или поля, частью этого кусочка страны и значит - мира. В этом легко убедиться, мысленно перенеся трактир в щель между бетонными коробками типового спального района. Почувствуйте разницу и верните трактир на место.

Сейчас зима, внутри толстый слой снега, через него пробиваются кустики, даже берёзка успела вырасти среди битого камня. Зимой можно зайти вовнутрь, постоять там, походить, потрогать камни. Разбитые стены почти не защищают от ветра, над головой хмурое небо, под ногами обломки. Иногда кажется - настанет лето, стены укроют от жары, чем-то зелёным зарастут. Руина тоже может быть уютной, замшелой и древней, хранящей знаки прошлых времён. Но здесь ничего этого не будет, кроме горок мусора и смрада разлагающихся отбросов. Да и не лето сейчас. Оттепель.

Оттепель. Заигранное, многозначное слово, слово-ожидание, слово-иллюзия. Как будто растает снег и сама собой появится крыша, в окна вставятся стёкла и дубовые, почти нескрипучие двери откроются в пригодное для жизни прошлое. А прошлое не станет будущим, впереди только разочарование от несбывшегося, от сломанного и убитого когда-то. Прошлое не вернётся сюда, ему нечего тут делать. И проросшая берёзка тоже погибнет, её корням нет места в каменных завалах. Иллюзию рождает яркое голубое небо, пробивающаяся травка, почки на деревьях. Но стены и обломки не умеют оживать весной.

Сейчас оттепель. Только одно слово, которое совпало со стихотворением Рыжего:

Вдруг вспомнятся восьмидесятые
с толпою у кинотеатра
"Заря", ребята волосатые
и оттепель в начале марта.

В стране чугун изрядно плавится
и проектируются танки.
Житуха-жизнь плывёт и нравится,
приходят девочки на танцы.

... Но всё равно кино кончается,
и всё кончается на свете:
толпа уходит, и валяется
сын человеческий в буфете.

Я ухожу из развалины, убегаю. Снова бегу туда, где ждет автомобиль, я сажусь, запускаю двигатель и уезжаю к своему дому. Трактир - от слова тракт, дорога, путь. Мой путь не закончен, я не знаю ещё где и когда он продолжится. Знаю только, что мёртвых развалин на нём не будет.

Опять снег. Упавший на землю, а точнее - тоже на снег, чуть опередивший падающий сейчас. Надолго ли он там останется? Для бабочки, пригревшейся в тёплом подвале, проснувшейся на свою беду и вылетевшей через открытую для каких-то дел дверь - навсегда. Для человека - иногда до весны. Я был там, где упавший снег и для меня - навсегда.

Даже не очень высоко в горах снег может оставаться тысячи, десятки и сотни тысяч лет. Над скальным ложем ледника много-много метров глетчерного льда, над ним пористый лед, ещё выше кристаллики самого плотного фирна, который у поверхности почти неотличим от снега и покрыт настом. Сверху может быть только что, в этом году выпавший снег, если его не сдувает ветрами, не сносит к скальным выступам или лавинами в долину. Снежная лавина очень красива, если не барахтаться в ней самому. Но в ней хотя бы можно плавать, выплывать к несущейся вниз поверхности и при удаче выкопать себя самому. Снежная лавина скользит вместе с подрезанным настом, а под ней остаётся фирновое поле. Если же где-то внутри фирна протёк ручеек, если что-то сдвинулось, потеряло прочность, если туда попал воздух или горы содрогулись землетрясением - тогда сходит фирновая лавина. Из неё выбраться невозможно, человека она сразу окружает непробиваемым ледяным панцирем, для этого достаточно просто тепла тела и человеческого дыхания. Из такой лавины могут спасти и изредка спасают те, кто сам не попал в неё.

А ещё ниже толща ледника. Только кажется, что ледник неизменен и твёрд. Он пластичен, он течёт подобно реке, отступает или продвигается дальше. Каменистые осыпи древних морен показывают его путь, длящийся тысячелетиями. Изредка накопившиеся во льду напряжения разрывают его и тогда миллионы тонн ледяных глыб, раскалываясь, обрушиваются вниз.
Я стою на снежном плато, все вокруг спокойно, я курю. Бросаю окурок в снег и не задумываюсь о том, что и через сотни лет этот окурок будет лежать внутри ледника, будет опускаться вниз и когда-нибудь достигнет скалы. Течение горной речки вынесет его в долину и кто-то когда-то сможет найти его следы в воде. Или дожде. Или снеге. Так будет с окурком, жестяной банкой, всем мусором, который мы оставляем в горах или с тем, который оставили внизу, на равнине. Оставили, вода растворила его и вот уже вместе со снегом падает и грязь, оставленная нами.

Прожитые годы похожи на мой рассказ. Так же спрессовывается, уходит в глубь сделанное или, напротив, не сделанное сегодня. Так же случаются потрясения и разломы нашего времени и нашего пространства, будь то дом, город, страна, континент или весь мир. В толще нашего личного времени остаётся всё, личное наслаивается и перемешивается с другими частными биографиями. Там под прессом времени хранится и сдуру поднятая рука на каком-нибудь собрании, и занятая ценой чьей-то судьбы должность, брошенные злые слова, неподанная рука помощи, просто нежалание остановиться, прислушаться и понять. Там остаётся всё, даже поздние раскаяния и сожаления, которые, чаще всего, некому адресовать.

И ещё точно также, как из под ледника, из кажущегося монолита памяти и архивов вытекают ручейки, складывающиеся в речки, реки, озёра, моря и океаны. Около которых есть мы и будут те, кто придут после нас. Иногда там можно жить. А иногда...

Маленький, сонный, по чёрному льду
в школу - вот-вот упаду - но иду.
Мрачно идёт вдоль квартала народ.
Мрачно гудит за кварталом завод.
"...Личико, личико, личико, ли...
будет, мой ангел, чернее земли.
Рученьки, рученьки, рученьки, ру...
будут дрожать на холодном ветру.
Маленький, маленький, маленький, ма... -
в ватный рукав выдыхает зима:
- Аленький галстук на тоненькой ше...
греет ли, мальчик, тепло ли душе?"...
...Всё, что я понял, я понял тогда:
нет никого, ничего, никогда.
Где бы я ни был - на чёрном ветру
в чёрном снегу упаду и умру.
Будет завод надо мною гудеть.
Будет звезда надо мною гореть.
Ржавая, в странных прожилках, звезда,
и - никого, ничего, никогда.

Пора найти место, куда упасть последнему снегу моего рассказа. Тридцать с лишним лет назад в предновогоднюю ночь я случайно оказался в Ленинграде. Десятки раз я бывал в этом городе, но ночью, перед которой не было дня проведённого там, я понял - я впервые вижу его. На снегу желтые пятна от фонарей, тени. Никого, почти никого не видно. Снег, только что выпавший и падающий. Я шёл, останавливался, смотрел, думал о чём-то. О чём ? Не знаю сейчас и тогда тоже не знал. Просто впитывал в себя то, через что проходил. Петлял, как заяц, находил собственные следы. Кружил по улицам, стоял на набережных и мостах, сворачивал в переулки и снова выходил куда-то.

Ночью был Петербург, заснеженный, каменный, ледяной и совсем не чужой мне. Потом настало утро, на улицах появились машины, люди, стало шумно и Петербург исчез, как будто его и не было никогда. Всё стало узнаваемым, но перестало быть привычным. Перестало, потому что уже была подаренная мне случаем невозможная ночь. По обретаемой привычке я унёс с собой ту ночь, спрятал для себя, изредка возвращался, проверял - не испортилась ли, не потратилась ли временем, проживал её вновь и снова убирал из своей реальности. Так случилось, что в моей жизне не было невозвратности. Не оказалось странной нелогичности притяжения к своему прошлому, которое держит и не пускает, не отпускает, не разрешает его оставить позади. Прошлого, ставшего настоящим, которое неизбежно повторится в будущем, чему помешать может только смерть. Которое страшно и от которого уехать бесчестно, так как у Рыжего:

Я уеду в какой-нибудь северный город,
закурю папиросу, на корточки сев,
буду ласковым другом случайно проколот,
надо мною раcплачется он, протрезвев.

Знаю я на Руси невеселое место,
где веселые люди живут просто так,
попадать туда страшно, уехать - бесчестно,
спирт хлебать для души и молиться во мрак.

... Вот такая беда. Дорога казалось бы открыта, но пойти по ней уже нельзя. Ты уже изменился необратимо, уже не придешь в многоцветную легкость иной жизни, не соединишься с ней, будешь чужим. Но ведь тогда и идти незачем, правда ? Мудрый безумец собрал афоризмы, размышляя о сторонах добра и зла : "И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя". Можно найти, выбрать точку с которой начать смотреть. Для моего снежного рассказа точка может быть только там, где рассказ заканчивается. Только в Петербурге и только вот так:

Над головой облака Петербурга.
Вот эта улица, вот этот дом.
В пачке осталось четыре окурка -
видишь, мой друг, я большой эконом.

Что ж, закурю, подсчитаю устало:
сколько мы сделали, сколько нам лет?
Долго еще нам идти вдоль канала,
жизни не хватит, вечности нет.

Помнишь ватагу московского хама,
читку стихов, ликованье жлобья?
Нет, нам нужнее "Прекрасная дама",
желчь петербургского дня...

Я закончил рассказ о снеге, по которому меня водил, зачастую против моей воли, Борис Рыжий. Миры распались, им не встретиться никогда. Желчь петербургского дня не существует там, где выпало оказаться Рыжему.

...Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов,
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров...

Желчь петербургского дня. Не станет дверью в другой мир строчка стихотворения. Совсем недавно другого поэта убили за эту строчку, потому что она не ведёт в бездну.

Я пью за военные астры, за всё, чем корили меня,
За барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня,
За музыку сосен савойских, Полей Елисейских бензин,
За розу в кабине роллс-ройса и масло парижских картин.
Я пью за бискайские волны, за сливок альпийских кувшин,
За рыжую спесь англичанок и дальних колоний хинин.
Я пью… но ещё не придумал, - из двух выбираю одно:
Весёлое асти-спуманте иль папского замка вино?

Я бесконечно благодарен Борису Рыжему за дни, прожитые с его стихами. Их я тоже спрячу, сохраню, буду возвращаться к ним - чтобы измерить расстояние до бездны.

______________________

1 Борис Рыжий. Ранняя лирика. Публикация И.Князевой. Стороны света. № 7


© Copyright: Виктор Клоков. Републикация в любых СМИ требует предварительного согласования с автором.
Журнал "Стороны света". При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
  Яндекс цитирования Rambler's Top100