поставить закладку

 
  стороны света: текущий номергостевая книга | союз и   
Борис Колымагин
«МЕСТНОЕ ВРЕМЯ» НАУМА ВАЙМАНА
Редакция журнала 'Стороны света'Издательство Библиотека журнала 'Стороны света'


Наум Вайман уехал в Израиль давно, в семидесятые годы. Воевал, преподавал, писал стихи. И вел дневник, в котором своя и чужая речь создавала зримые объемы жизни, «существованья ткань сквозную», по слову Пастернака. В 2000 году вышли в свет «Ханаанские хроники». И вот относительно недавно в толстожурнальном «Зеркале» (№33) появились фрагменты третьего тома этих самых «Хроник», позволяющие увидеть в авторе не просто писателя, а мифотворца.
Сегодня, когда жанр невыдуманных историй, нон-фикшн вошел в моду, дневниковой прозы появляется довольно много. В России большим успехом пользуются дневники священника Александра Шмемана, всю жизнь прожившего на Западе и общавшегося с А. Солженицыным, И. Бродском, В. Максимовым и многими другими представителями эмиграции. Орхан Памук получил даже звание нобелевского лауреата за роман-хронику «Стамбул: город воспоминаний».
В отличие от них Вайман сознательно сужает границы повествования. В его прозе не встретишь широких мазков кисти, отступлений в историю, в метафизику. Он говорит о том, что происходит здесь и сейчас, о местном времени. Фокусирует внимание на ментальности эмигрантов, на их словесной эквилибристике и фигурах поведения. Он как бы наполняет всеми цветами радуги каплю воды. И эта капля – жизнь на новой родине, ее ритмы, и то, что за всем этим скрыто.
День идет за днем: встречи, разговоры. Скупые штрихи семейной жизни: «Утром отвез Юваля в «бакум» /мобилизационный пункт, как указано в сноске/. Он прошел ворота и куда-то побрел. Окликнул его. Он обернулся. «Голову прикрой», - показал я ему жестами. День был солнечный, а голова обритая. Махнул рукой: мол, да ладно…».
К подобным, графически выверенным картинкам, подверстываются другие, уводящие нас на глубину, к болевым точкам нашего самостоянья. Вот, например, описание встречи с Ювалем в Иудейской пустыне, на базе: «Странно, обнимая его, я будто к отцу прижимаюсь… В нем нет моей суетливости, моей угодливости, желания казаться не тем, кто ты есть на самом деле. Он старше меня. И такое чувство, что не боится жизни, вообще «не боится». И я прижимаюсь к нему, как когда-то к отцу».
Из этой глубины читатель выныривает в поток, в спектакль каждодневного общения. Вот автор ведет саркастический разговор с Даной, вот принимает участие в вечере журнала «Зеркало» (и чего только не происходит на этом встрече!), вот выступает в качестве эксперта молодежного поэтического фестиваля. Каждое такое описание – своеобразная инсталляция или словесная акция, жест.
Вообще, Вайман доверяет языку. Своему и чужому. Он улавливает психологические извивы, паузы и словесный напор. И при этом совсем не стилизуется, а находит некий средний эквивалент разных речевых походок. Вступает тем самым в заочную полемику со Всеволодом Некрасовым, стремившимся, как известно, выделить речь из языка. А, может, это вовсе не полемика. Ведь проза кардинально расходится со стихами. В поэзии можно создать произведение как бы ни о чем. В прозе это не проходит.
Из раскрученных фигур в «хрониках» Ваймана часто мелькают разве что Саша Соколов, Александр Гольдштейн и Михаил Генделев. Да гастролирующие знаменитости, вроде Фазиля Искандера. Остальные известны в узких кругах и даже совсем неизвестны. Но все они в целом создают пространство русского Израиля. Даже московский поэт Михаил Файнерман, которому так и не суждено было добраться до Эрец Исраэль. Очень больной, очень талантливый, он оставил после себя немного. И Наум Вайман собрал письма друга, издал в виде романа «Ямка, полная птичьих перьев» (НЛО, 2008). Это другое «я» автора или продолжение жизни в советском зазеркалье. Здесь, в «Израиловке», Вайман ястреб, ведет радикальные политические разговоры, призывает к резким движениям – и таки иногда делает их. Там – он раним, страшно одинок и по-шиллеровски свободен. И этот «голос оттуда» (в телефонном разговоре с Файнерманом) перетекает в «наше все Израиля».
Безумие – часть жизни. Но храбрый киплинговский солдатик идет дальше. Да нет, какой он киплинговский? Бумажный, окуджавский.
Из израильских знакомых самым колоритным получился, пожалуй, поэт Владимир Тарасов. Эксцентричный, взбалмошный, заводной. Он постоянно вляпывается в разные истории и на фоне рассудительного Саши Соколова (Вайман приехал с Тарасовым к нему в гости) кажется психом-шестидесятником, каких немало было в СССР во времена «хрущевской оттепели». Михаил Гробман – еще одна ипостась «шестидесятников», харизматическая натура. Он более тормозной, по сравнению с Тарасовым, но такой же пофигистский. И похабный. Кажется, абцентная лексика является неотъемлемой частью художника. Всякие частушки, прибаутки, шуточки над половыми органами наглядно демонстрируют читателю, как отсутствие полового воспитания и всевозможные советские «табу» становятся фактором жизнетворчества. Рядом с Гробманом стихотворец Б. - размягченный «семидесятник», не лишенный, впрочем, амбиций. Он постоянно мелькает и растворяется в своих мельканиях. Нет концентрации, нет ясной внутренней точки притяжения.
Зато она есть у З., «роковой бляди», как Вайман записал однажды. З. при встрече в порыве негодования спрашивает автора: «Как же ты, гад такой, обозвал меня? А? Тарасов, как увидал, аж подпрыгнул!». Жизнь и письмо идут где-то рядом. Но все-таки не пересекаются. «Неизбежные фривольности провокационного стиля» - только один из моментов этого несовпадения. Другой – список действующих лиц. Этот инвентаризационный перечень фиксирует некий идентификационный код. Вайман создает некое пространство русского Израиля, куда многое не попадает, а если и попадает, то в очень небольшом объеме.
Еврейство предстает в прозе Ваймана не как еврейство избранного народа, а одного из народов, живущих на своих исконных землях (другие, арабы возникают только в жестких высказываниях автора). Это абсолютно секуляризованное, но в то же время «прицерковленное», совершающее некие ритуальные действа еврейство. Еврейство, уже не нуждающееся в постоянном проговоре о себе самом, в искусственном поддерживании темы антисемитизма, но продолжающее ее в силу мощного инерционного поля. Русский Израиль Наума Ваймана – местечковый и одновременно глобальный. В нем чувствуется дыхание древних Афин, греческого полиса, способствовавшего развитию культуры. Маленькая страна, в которой людям легко перезнакомиться. Где есть возможность для реализации культурных инициатив. Где море и сосны органично соседствуют с древностью, с пластикой жизни.
Вайман описал реальность в режиме местного времени. И одновременно погрузил нас в пространство мифа, а именно мифа русского Израиля, который пульсирует и порождает новые смыслы и действа.


© Copyright: Борис Колымагин.
  Яндекс цитирования Rambler's Top100