Паромщик

Рисую катера,
кораблики леплю,
такие, брат, дела,
которые люблю.

Простое ремесло
и плаванье, когда
команде повезло
переобуть борта.

Там далеко, стократ
душа моя жива,
тем более, собрат,
что рана ножева.

Я слышал, что теперь
в отечестве осин,
брат-не-разлей, ты перв,
и потому - один.

Один, как сад среди
кустарников и скал,
который не найти
тому, кто не искал.

Там три гюрзы висят
на яблоне одной,
и яблоневый сад
одной из них родной.

Я знаю, этот сад
тебе давно не мил,
и след от старых сап
вчерашний ливень смыл.

Весь день он хлопотал,
листал твоё окно,
покуда оба там
вы были заодно.

Какой отпущен мир
тончайшею из мер,
что так легко щемил
и не прощал измен.

Он весь с тобой, пока
рассеянный, но свет.
Родного катерка
на свете больше нет.


Такая ночь

Что нам из противоположного взять окна?
Шпагу? Подсвечник? Картину? Закатный свет?
Часть крестовин? - за которыми ни она
ни он уже добрых двадцать за кадром лет

не лепят друг к другу тени. Так далеко
раздаётся манок утиный, как может быть лишь во мгле.
Оборвётся вовнутрь, вовне ль, легко
пропадёт, - в одном догоришь окне

на двоих. Такая ночь. Такие огни в окно.
Ничему не совпасть, не подытожить, не говоря про часть.
Жизнь взволновала исток, ореол, две тени. И ни одно
из четырёх ведь не может пропасть.

Пропасть.