поставить закладку

 
  стороны света №3 | текущий номергостевая книга | союз и   
Игорь Фролов
ИСХОД И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ

Игорь Фролов
Игорь Фролов

Редакция журнала 'Стороны света'версия для печатиИздательство Библиотека журнала 'Стороны света'


ПЕРЕД СНЕГОМ


Здесь, видимо, нужно описать обстановку. Сейчас, ошеломлённый известием, я вряд ли смогу сосредоточиться, - поэтому стоит пригласить стороннего и странного наблюдателя. Он отметит, что из окна тянет холодом, что комната четырёхугольна и бедна декорациями; что стол, стул и кровать - всё казенное, а из личного - две книги на столе (названия уже стёрты сумерками), стопка чистой бумаги и один полуисписанный листок (тема неясна и к тому же оборвана на полуслове). Есть ещё настольная лампа, которая сейчас спит. В наступающей темноте пока живёт окно, и, подойдя к нему, можно видеть: на дворе - октябрь. Магическое слово... Произнесёшь его, и кто-то очень прошлый навязывает мне свой голос. Отвязаться трудно... Позвольте наблюдателю присесть и, не включая света (я вижу в темноте получше кошки), - всем услужить. Себе - освобождением от чар, тому, кто звал - эпиграфом к рассказу, его цензуре - классики куском (почти что с кровью). Что ж - начну, как есть...
Октябрь уж наступил. Здоровью моему полезен русский холод. Весной я болен: кровь бежит быстрей, теснятся чувства, взгляд плющом бесстыжим опутывает ножки... Впрочем, стоп! Решат, что я про стул в оранжерее... Вернёмся к октябрю. Повтора не стыдясь, у предка позаимствуем побольше. И стук копыт по мёрзлой целине, и зябкость голых веток, и деревню; и дым печей, и ржанье кобылицы, что отвечает моему коню; и сумерки, когда я возвращаюсь... Прими-ка, братец... Твой хозяин счастлив. Зажгите камелёк. Оставьте мне: стаканчик пунша, плед, свечей трезубец, - и небольшой сквозняк, чтоб тени жили... Перо с бумагой? Вроде ни к чему... Хотя - несите. Вдруг в истоме тёплой шальная мысль плеснёт (и жалко упускать и длить нельзя - тогда покой насмарку), - её я подсеку. И снова тишь. Корабль стоит, и нет нужды матросам кидаться и ползти. Пусть отдыхают. Пусть... (стук в дверь). Проклятье! Кто там? Мне - письмо? Так поздно? Подайте же... Духами и не пахнет, - но почерк гневный: "Сударь, Вы посмели... моя жена... назойливость с которой... охотник до чужого... сплетни света..." Всё ясно. Глупость, но автограф ценный. Как жаль, что не в стихах, - ведь он поэт (и популярнейший в веках окрестных). К поэтам, правда, я достаточно суров. Привыкли на коньках по льду бумаги, а ты попробуй шагом так же вольно! Телеграфист... Но неужели, Боже, одни лишь дураки дают приплод? Неужто вздох (когда целуешь в ушко) чужой жены, - он стоит чьей-то жизни? Его или моей... Так что же делать? Стрелять в межрожие иль небо продырявить? (Что, право, так несправедливо к небу!) Нет, коли он дурак, - пожалуй, застрелю. Мочите ягоды... Хотя - постойте... А если - он меня? Я как-то не подумал... И кстати: не затем ли объехал я владения свои, чтоб попрощаться? Ворон всё кружил... И воробей мне из ворот навстречу... Вот так задача - мучиться всю ночь: кому из нас?.. Достаточно. Теперь, устроившись удобнее во мраке, послушаю, что думает двойник. Он думает, что скоро ляжет снег, что осени осталось жить неделю, что хорошо бы снег пошёл сейчас...
...Чтобы валил. Пусть буран закроет перевалы и бушует неделю, - тогда отменят, перенесут, забудут. Даже не хочу уточнять, что назначено на завтра, - через это проходит не так мало людей, как кажется, и вероятность погибнуть намного меньше, чем на той же дуэли. Но недавно случайно выяснилось, что одеяло, которым я укрываюсь, волею равнодушного служителя перешло ко мне от такого вот погибшего. И эта комната, и это зеркало - они тоже были его. Страшно ли мне? Если поймать за мышиный хвост эту мелькающую по краю сознания мысль, то уточню: мне не страшно, мне - подозрительно. Неужто мои путаные перемещения, так и не выстроившиеся в прямую, решено свернуть? И это теперь, когда я только-только раскрутил пращу и медлил, прицеливаясь. Мне кажется, я хотел начать именно в этот вечер, и у меня даже был искренний замысел об оконном стекле, о жёлто-красной осенней акварели, о серых лужах и мокрых ботинках, о великой депрессии большого города. Здесь, вдали от моих больших городов, на окраине континента, на его холодной, но красивой оконечности, в маленьком, как родинка, посёлке, - здесь это должно было получиться особенно правдиво. Тем более выполнено главное условие - вот этот покой осени, когда кажется, все люди и людишки, напившись вечернего чая, взбивают подушки, - и никто не обгонит пустившегося в путь, потому что никто не бежит. Самое время, навострив перо и глядя в опустевшие дали, - начать... Вот здесь-то и ворвалась безжалостная, как римский солдат, судьба и, гогоча, замахнулась неразборчивым мечом. Завтра, тяжёлый как пуля, я узнаю запах сырых облаков, и беззвучный крик будет полоскать мои щёки. Положенные в таких случаях царства не обещаны. Только ночь снисходительно брошена мне, как последняя сигарета. Что я успею, суетливо суетясь? Всё, что укладывалось в одну ночь великого, - всё уже уложено до меня. Мой же багаж в такое короткое время не упаковать, - услышав, как рассвет идёт, гремя ключами, вспотевший идиот плюнет в сердцах: нужно было просто дышать... Я могу отказаться... Попробуем эту мысль на вкус: я могу... Идея сладка и тягуча, её можно смаковать всю ночь. Значит - отказаться? Официального осуждения не последует, - только те, с кем начинал, пожмут плечами. Но разве я должен объяснять им, что я прибыл сюда с ними и вместе с тем отдельно от них; что хотел взять здесь уроки вертикального роста, - я, оторванный и круглый, привязанный лишь к собственному центру, хотел узнать, как появляются корни, как они всасывают жизнь, хотел научиться гнать её вверх и превращать в шум и шелест, очаровывающий тех, кто, оказавшись в моей тени, поднимет голову...
Итак, что ждёт меня, лишённого чуждых мне перспектив? Я останусь один, и всё будет, как было, - но теперь уже я не сомну этот лист, как предыдущий. Тот же завалившийся за подкладку пространства и времени посёлок, так удручавший меня после большого города, тот же неразговорчивый и мудрый лес, та же официантка в той же столовой - теперь я рассмотрю всё по-настоящему. Для начала, не торопясь, оближу этот отлитый из вермута леденец местной осени, соглашаясь, наконец, с иноземцем, который, спустившись с трапа, вздохнёт: "Какой запах!" О, этот реликтовый букет, давно вымерший (или никогда не живший) на западе и юге - жаль, что его нельзя расчленить на простые составляющие, - на запахи хвои, черёмухи, порожистой речки и (предположим) дымка горящей на далёких огородах ботвы.
Перед снегом. Рисунок художника Сергея САМСОНОВА
Перед снегом. Рисунок Сергея Самсонова   
Я буду вдыхать этот запах до самого снега, бродя по дощатым тротуарам, которые все ведут в центральный парк - наивную, словно исполненную детской рукой и оттого более трогательную копию могучих городских парков. Несколько деревьев, летняя эстрада с тремя лавочками, сломанные качели и алебастровый лебедь с отбитым крылом, - я буду курить здесь, осыпаемый листьями, вспоминая о том, чего со мной никогда не было; я даже выпью портвейна, предложенного беспечным незнакомцем, и поговорю с ним на его заковыристом языке. Я буду пережидать туманные дожди в маленьком книжном магазине, глядя то в книгу, то на оконный струящийся размыв, - и уходить, не дождавшись окончания, чтобы вернуться домой промокшим и, переодевшись в сухое, пить горячий чай с брусничным вареньем, - пока не придёт зима.
А когда она придёт, пахнущая морозными свеженапиленными досками и печным дымком, от которого схватывает дыхание, я снова, как шар, направленный в лузу точной рукой, закачусь не в свою простывшую комнату, а в тот деревянный дом на окраине, где топится печка, в комнате греется широкая кровать, и молчаливая хозяйка, улыбаясь, накрывает на стол, вздрагивая, когда слишком близко у окна проскрипят чьи-то валенки. В первый раз, уходя рано утром на цыпочках с ботинками в руках, я вообще не думал, что вернусь сюда, - тем более, неожиданно встретив взгляд вышедшей из соседней комнаты бледной, голенастой, в короткой ночной рубашке и всё понимающей её дочери. Но теперь, куря на корточках у малиновой печной дверцы и глядя, как дым голубой струёй утекает в поддувало (печка не кашляет, приученная к папиросам моих предшественников, и мне это вовсе не противно), - теперь я думаю, что мне совсем не хочется возвращаться к своему столу, заснеженному чистой бумагой, - а снег с каждым днём всё глубже, и всё труднее думать, как я, отяжелевший, начну путь, проваливаясь по колено, по пояс, по грудь и оставляя не изящную птичью клинопись, но медвежий развал. Хочется мне, разморённому теплом, остаться здесь на вечное поселение, быть учителем в местной школе, а вьюжными вечерами помогать дочери делать уроки, подшивать прохудившиеся валенки, курить у печки, в которой сгорают наколотые мною дрова, - и думать о лете, о том, как буду искать в окрестной тайге большой чёрный камень (не надрываться же нежной женщине с доставкой), который по истечении полувека и увенчает моё существование здесь...
Но в разгар зимы вдруг случится странный сбой. Вынужденно прервав свои никому не слышные гаммы, я всего на день покину своё тёплое снежное логово и перелечу немного южнее, ближе к большой реке, другой берег которой уже не мой, - он узкоглаз, улыбчив, и ему нельзя доверять. Здесь нет тайги, здесь мелколесье и степь, - ветра выдувают снег, и февральские дороги дымятся холодной пылью, а рыжая, высокая, по грудь трава сухо шуршит, - и, пробираясь в сумерках по мёрзлым кочкам среди ломких стеблей и осыпающихся метёлок, растирая пальцами и нюхая жёлтую пыль давно погибшей осени, я снимаю жаркую меховую куртку, глотаю поднимающийся к ночи ветер, и хочется кричать от тоскливой радости зимнего зверя, вернувшегося на забытую родину и никого из прежних не нашедшего, кроме их смятых и уже заиндевевших лежбищ в этой траве... А рядом тёмными силуэтами через поле к теплу движутся те, кто вместе со мной завершил этот день, - они подсвечивают фонариками небо, они переговариваются и смеются, и я, такой же тёмный и равный в этой темноте, отвечаю им и смеюсь, не выдавая своей отдельности, своей уже понятной мне тревоги. Так ничего и не исполнивший из обещанного, ничего не отработавший, - но потерявший право на общие воспоминания с теми, кто уже совсем в других краях, теперь я знаю, что вернусь в снега только затем, чтобы, дождавшись весны, выйти ранним утром из дома, вдохнуть полной грудью запах талых помоек и, завернув за три угла времени, снова оказаться в моей осенней комнате. Здесь уже посветлело окно, и кто-то спит за столом, грея щекой исписанный лист. Вставай, наблюдатель, - нам пора...


БЕСА


Здесь всё, что успел захватить, убегая. Несколько песчинок, обрывок нитки, камешек, отскочивший от оконного стекла... Остальное - на листе акварели. Темнота сберегла её: небо не выцвело и листва не пожухла, - оазис по-прежнему выпирает из-за ограды, как из вазы, дразня тёмной зеленью нищую пустошь. За гремучими воротами - тот же маленький рай, и гостю вновь предлагают всё, о чём он мечтал когда-то, палимый азиатским солнцем. Тёплый, зацветающий пруд, изысканный обед в маленькой, пустой столовой, сырые тропинки сумрачного парка с такой узнаваемой травой, такими высокими деревьями, - и целый день время наигрывает piano dolce музыку приближения вечера...
Простите, любители света, но именно ради вечера, промаявшись столько ненужных лет, я вернулся сюда - и волнуюсь сейчас: получится ли? Выполнив все подобающие ритуалы и пропуская чудный закат, капнем трясущимися руками фиолета; подождём, пока разойдётся. Кажется, получилось... Смуглые сумерки сменяются свиристящей ночью, гаснет одинокое окно на втором этаже пустынного замка (там гнездилась та самая, страдающая куриной слепотой семья, - привет, родные, как я соскучился!), в тёмных виноградных аллеях загораются матовые фонари, и торопливый шаг снова выводит к беседке, ступени которой лижет чёрная вода. Здесь охотничий скрадок. Укрывшись в нём и водя ладонью по застарелым ножевым шрамам скамьи (новых нет, значит - прибыл правильно), охотник ждёт. Он вслушивается в тишину так напряжённо, что становится слышен подземный гул собственной крови, а стук собственного сердца нервирует, как прыжки со скалкой под окном философа, замершего в предчувствии грандиозного открытия... (Но философу нельзя верить, - это всего лишь манёвр, сбивающий со следа предполагаемых преследователей. Вот, не заметив поворота, они уже ломятся сквозь кусты к болоту ложной проблемы - то ли охоты на уток не в сезон, то ли ночных грабежей, - так и не узнав, насколько всё страшней и заманчивей...)
Истина же в том, что он охотник за звуками, не более, - но это звуки купальской ночи. Слышите? - начинается... Далёкий смех, узкая ладошка, убитый комар (куда он поцеловал её, негодяй?!) - звуки приплывают по воде с другого, отодвинутого темнотой берега, бережно ловятся и уже не выбрасываются. Единственно жаль, что ухо не столь изощрено (прошу вас, цикады!), чтобы уловить шорох спадающих на траву платьиц и услышать, как, сорвавшись с пальца (вот евангелие от девочки!), щёлкнет по тонкому бёдрышку резинка самой последней, самой нежной из одежд. Ночь ли соблазняет или ранний прагматизм предупреждает, что звёзды белье не высушат, - причины обнажения купальщиц не важны, - важна та умильность нравственного горбуна, с которой он рисует сладкий трепет юных тел, открывших тысячеглазой ночи то, что до этого видел длинношеий душ, позволивших тёплым пальцам ночного воздуха коснуться своих пугливых, едва опушившихся тайн. А руки слушателя тоскуют по тяжести бинокля ночного видения, - его кошачья пара отмоет ночь до зелёной прозрачности, и две русалки, естественно-бесстыдные в своём неведении, вступят не в воду - в мои глаза...
Вот чья-то ладошка звонко шлёпнула по чьей-то спине, - взвизг, смех, шумный всплеск, и сосредоточенная тишина. Обитательницы врубелевской жемчужины плывут прямо на беседку, не подозревая, какие горячие ключи бьют у её ступеней. О, не пугайтесь, - всё, на что достанет нахальства, это предложить озябшим свою рубаху (конечно, я отвернусь, но ты, божественный скульптор, сними для меня мраморную копию с двух нагих девочек, завернувшихся в мужскую рубаху), - согреваясь, они отдадут ей нектар, и безобидный парфюмер унесёт его в тугом, невыдыхающемся свёртке... Нет, повернули обратно, и неудачливый гостеприимец вновь напрягает жадный слух, чтобы расслышать возню на берегу, весёлое блеяние, пощёчину всё той же подчинённой спине и визгливую мольбу: "Беса, кончай!" И всё кончается. Они уходят, - ловлю последние капли смеха. Остаётся уже другая тишина и эта манящая кличка, так неожиданно вспыхнувшая в ночи вальпургиевой искрой. Но я знаю, где искать её обладательницу. Я помню - тогда был закат...
Был закат. Краснели белые стены, остывал асфальт дорожек, щёлкали за углом садовые ножницы; полуобнажённый герой курил на лоджии, и дым возносился на второй этаж, где знакомая семья озирала вечереющие дали. Маленький сын семьи возился в зарослях под окнами, - его выдавали бормотание и смятое ладошкой хихиканье (раздвоение как мечта о сестрёнке). Словом, ничто не предвещало ничего необычного, и можно было удалиться в комнату на традиционное вечернее чтение, как вдруг... Кусты вдруг замерли, и тонкий, влажный от сдерживаемого смеха голосок звонко пропел: "Ку-ку!" Сердце вздрогнуло. В вышине захлебнулся и закашлялся супруг. Жена захлестала его по спине ладонью, завизжала: "Бесстыжая! Простигонка маленькая! Эй, держите её!" (да что там, в самом деле, я сгораю...) Кусты затрещали. "А ну!" - робко вскрикнул садовник, взмахивая секатором, и треск шарахнулся и пошёл прямо на застывшего курильщика. Он так и не успел найти и приделать подобающее лицо, когда прямо перед ним из кустов вывалилась упитанная, полная ужаса (нет, нет, только не такая!), вскрикнула, увидев его, попятилась и от толчка в спину прыгнула вперёд, растопыривая руки. А из-за неё, как из-за отброшенной маски... Стоп-кадр! Искрящиеся зелёным восторгом глаза, прерывистый вздох расширяет ребрышки, исцарапанные кустами плечики, - на миг застыла от неожиданности, собрав пять веснушек в быстрой задумчивости, вдруг широко и отчаянно улыбнулась и охрипшим, умильным шёпотом: "Спасите, а?!"
...Суета каких-то рук, подхватывающих выпадающие и скачущие, как яблоки, мысли (стойте, стойте, я не могу так быстро!), мгновенное узнавание, щелчок жизни, вошедшей в изготовленную на слух форму, - и мохнатая душа, сорвавшись с поводка, мягкими скачками понеслась навстречу (не бойся - не тронет!). Протянутые руки поймали порхнувшие к ним горячие, шёлковые подмышки, подняли (Бесу!), не чувствуя веса, перенесли через перила, опустили, подтолкнули к двери... Машинально и грубо помог пыхтящей на перилах немалой нагрузке к чуду, - не оставлять же преследователям такой заметный след! А небеса всё ещё не могли успокоиться и слали проклятия. "И в этом возрасте заголить перед мужиком грудь! - гневно плевалась женщина. - Да было бы что показывать!" (Что? Как вы сказали? Вот насмешка над жаждущим! Зевая, почёсывая волосатое сердце, раб семьи увидел сегодня то самое чудо, о котором я, самый истинный и ненавязчивый ценитель, мог только мечтать, - и отныне и навсегда в его глазах будут стоять эти два утренних солнышка, так бездумно и щедро подаренных ему. И как не голосить теперь бедной женщине по горькой участи своих, уже непотребных, вымь, - ведь дрогнуло, не спорьте, дрогнуло ваше верное сердце, мой дорогой сосед, ёкнуло от недостижимого никогда счастья, - так давайте пить и плакать вместе, показывая друг другу пальцами сквозь слёзы и дым этот удивительный несуществующий размер...) Но, чёрт возьми, неужели преступницы не могут воспользоваться моим замешательством и ускользнуть? Я так хочу. Я страдаю странной аллергией на длинноты чуда, сущность коего вспышка, но не горение, и аллергия выражается в остром желании ослеплённого тотчас уйти, разгребая плавающие в глазах чёрные зайчики, чтобы потом, в уединении, рассмотреть снимок досконально, пользуясь лупой даже не часовщика, а ювелира. Правда, потом вдруг оказывается, что унёс с собой слишком мало...
Что же полуувидел любитель прекрасных мгновений в зашторенной комнате? Подруга не вошла. Вошло (инкрустировано в податливую память): скрипичным лаком блеснувшая голень, седые царапинки, розовый шрамик на коленке; поворот налево, к столу, сплетённые в повороте ноги, джинсовые шорты, бывшие когда-то джинсами; такая же, младших времён майка не скрывает нежно-коричневой впадинки над пояском шорт... Нет, песок сохнет, и всё рассыпается. Просто: тоненькая, гибкая девочка с прохладными глазами, прогнувшись, завела руку за спину, почесала между лопатками, другой рукой листая лежащий на столе том, плотно набитый снотворной философией человека без свойств (короткое просветление, когда герой мечтает вот об этих, тринадцатилетних, - здесь, кажется, еще не исполнилось - по-весеннему тощих формах - не в счёт); заметив его взгляд, ещё сильнее прогнулась в талии и заправила волосы за маленькое, краснеющее от удовольствия ушко. А его неприличные глаза, не переставая, облизывали её оголённые ножки, - начиная со шлёпанцев, поцеловав голубые жилки на щиколотках, не забыв розовые пяточки, - и дальше, по глянцу загара, к коленкам, по тонким бёдрам к шортам и снова вниз, до пальчиков... А она уже оставила книгу, взяла со стола сплющенную трубку газеты-мухобойки, повертела её в руках, читая что-то смешливыми глазами, и вдруг, развернувшись на пятках, шлёпнула стоящую у стены подругу по голове и с криком: "Муха!" - отскочила, заливаясь смехом, попятилась от запыхтевшего обиженно медвежонка. Она пятилась прямо на истукана, выставив джинсовую, вылизанную до белизны солнцем и шершавыми взглядами, узкую попку, и дрожащие руки уже готовились принять её, но девчонка извернулась и со словами: "Эта тётка убьёт нас!" - заскочила ему за спину.
Её пальчики на его плечах... Он так и не сжал ладоней и не дотронулся ни до чего, пока не проводил девчонок через коридор. Только вернувшись в комнату, поднёс, наконец, руки к лицу и выпил полную горсть запаха, украденного у запыхавшейся шалуньи, запаха молодой веточки, ещё не обросшей годовыми кольцами и бугристой корой потовых желез. Весь остаток дня он был пьян им. Валяясь на кровати (забытая книга сдерживала слёзы на столе), разглядывая ощипанную гостьей гроздь винограда (причмокивая, заявила, что больше любит арбузы), он сочинял сценарии предстоящего вечера. Остаётся одно - переплыть пруд. Что дальше? Вертится неотвязная глупость: как учитесь? Двоечницы наверное? - и в недоумённой паузе одиноко журчит стекающая с плавок пловца струйка... Но какие страницы нужно открыть перед этими весенними глазами? Ни густой интеллектуализм, ни те, пропитанные китайским ядом, картинки, не станут ключом к совершенно новому. Что тогда?!
...И когда темнота вплотную подступила к освещённому островку лоджии, когда он с болезненным облегчением решил не ходить на пруд и вместо этого хмуро приласкать книгу, - в этот переломный момент шелест шагов на улице и брошенный в зашторенное окно (коготком по сердцу) камешек подняли его с кровати. Помедлив - вероятно, силуэт на шторах, нагнувшись, обувался - он вышел. Она стояла по грудку в ночи, заложив руки за спину и покачиваясь на носочках. В процеженном шторами свете волосы отливали зелёным. Склонив голову набок, сказала: "А вот и я!"
Здесь душа должна издать какой-то неизвестный науке звук. Что сие значит? Невинную непосредственность или откровенность уже привычного греха? Сегодняшний инцидент с соседями может оказаться действительно детской забавой, тогда как взрослая наступает сейчас, когда она стоит перед ним, желая наняться босоногой юнгой на его уплывающую в ночь кровать. Ловушка заключается в том, что, забыв обо всём и даже не ополоснув руки, честный покровитель детства не замедлит стянуть с этого податливого детства кожурку одежд и вонзить в несмутившийся плод (погодите, дайте представить) свой ядовитый клык... Нет, нет, если она такая, лучше ёрзать у замочной скважины, всасывая глазами этот божественный узел - её тонкие ножки, судорожно оплетающие задницу того же соседа сверху... Ну, не заставляйте меня, - я так люблю надкушенное!
Смутившись под его непонятным взглядом, оглянулась на свирепо горящее в вышине окно, повела плечиком, поясняя: вот, шла на пруд искупаться, решила позвать, - Ублюда теперь боится (кто? ах, Люда!), а одной скучно... Человек на пьедестале кивнул. Быстрое переодевание в комнате, все фазы которого представлены зрительнице в проекции на экран штор (какая сила повернула обнажённое напряжение в профиль?), - и эффектный прыжок через перегородку с мягким приземлением барса: "Я готов!"
Он готов! Посмотрите на него! А он подумал, где взять сейчас столько солнца, чтобы растопить и выпарить всё связующее этого вечернего часа, проведённого с нею, сгустить его до медовой вязкости нескольких минут, какие слова и краски подобрать, чтобы сохранить эту сладость? Может, взять для начала виноградный тоннель, его подсвеченную фонарями зелёную прозрачность, что ведёт нас в беседку-джонку, скользящую по зеркалу пруда; теперь наполним тоннель вьющейся походкой девочки, всмотримся в эти мелькающие впереди босые ножки - шлёпанцы в руке, как две раскрывшие рты рыбки, - эти юные пяточки, румяные даже в грубой искусственной тени, - она идёт, пританцовывая, откинув плечи, и в вырезе майки плавают острые птенцовые лопатки; вдруг вспархивает, потянувшись за гроздью винограда, и тесная майка предательски медлит опуститься, открывая немигающему филину тонкий поворот впалого живота; оборачивается после прыжка, чтобы успеть из-под чёлки заметить в глазах провожатого своё увеличенное отражение...
Нет, прервёмся! Потому, что это мучение - вести мою прелесть, моё бесподобие, по бесподобному праву требующее бесподобных же подношений, - вести её по проторенной тропинке, делая вид, что мы первые, одновременно с бессильной злобой взирая на следы разорения, учинённого впередипрошедшим. Вот раздавленная мякоть абрикоса, с которого тот живьём снял кожу для своей возлюбленной, вот пенёк срезанного сравнения, вот вырванные и увядшие цветы запахов, вдавленные в грязь альпийскими сапогами, - да он ничего не оставил, потусторонний старик! Он выловил на моём пути всех бабочек, он профильтровал своим мелкоячеистым сачком самый воздух - и не потому, что был всемогущим, а потому, что всего было мало и в единственном экземпляре! Он схватил форелевую тему сухими пальцами, ободрав её прозрачный покров и навсегда заразив плесенью, которую с ужасом замечаешь, целуя пойманную в холодный конопатый нос. И самое трудное, идя по следу (никуда не свернуть, не обойти, - женщин миллионы, девочка одна) и встречая лакуны, вылаканные жадным чавкающим стариком, - самое трудное восполнить их так, чтобы не ошибиться во второй раз...
Но сосредоточься, ради бога! Моя мятущаяся тень не понимает, чего хочет её хозяин, бредущий за танцующей девочкой, и какие мысли крадутся в его голове. Да отстаньте вы! - я ничего не знаю пока, кроме того, что здесь - Азия, здесь юная Луна лежит на спине, раскинувшись, и так на спине, беременея, уплывает рожать, чтобы снова появиться в вечернем небе молодой и бледноногой; здесь всё горячее и суше, и я не виноват, что маленькая нимфа оазиса сама поманила меня, я не знаю, чего от неё ждать, и что она сама уже знает...
Он не знал этого до такой степени, что в беседке, в ожидании, пока она снимет майку, его пересохшее сердце остановилось в томительном предчувствиии - и облегчённо пустилось дальше, увидев два несерьёзно сморщенных лепестка купальника. Извиваясь и дёргая плечиками, она стянула тесный чехольчик шорт, ухитрившись задержать локтём увлекаемые шортами (или его глазами?) трусики, бросила шорты на скамейку рядом с майкой, и мужская рубаха легла сверху, обняв опустевшие формы девочки мускулистым рукавом.
Из будущего плохо видно, как она входит в воду: зябко сведённые плечи, адресованный назад смешок, хрупкий аккорд ручьистых рёбрышек; поскользнулась на подводной ступеньке, забалансировала руками. (Рисунок очередного маньяка: девочка на шаре и воззрившаяся на неё глыба, раскалённая изнутри распадом тяжёлых чувств. Ах, это отец акробатки? Тогда простите, - мне показалось, что это ещё одна разновеликая пара в очереди за счастьем.) Не удержавшись на мыльной доске, она с визгом бросилась в воду. Он нырнул, пошёл торпедой на колыхание русалочьих ножек, - но, вдруг задвигавшись, они растворились в темноте. Бесшумно всплыв, он огляделся. Она тихо смеялась невдалеке. "А вот и не догнали, - сказала она. - Я вообще боюсь, когда под водой подплывают. А вы совсем как акула были, - я как рванусь! Чуть не заорала... Зато страх такой здоровский, как будто внутри щекотят".
Потом она плыла к берегу, он тянулся следом, зарываясь по ноздри, глотая воду, омывающую её плещущие впереди ножки. Не догоню, конечно, не догоню, моя наивная откровенность. Пусть подольше щекочет тебя этот здоровский нимфический страх, настолько чистый, что о нём можно со смехом поведать охотнику. Скоро он уступит место искусственному, как манок на селезня, кокетству, так же, как девочка уступит женщине, позабыв, какая музыка была!..
Когда он поднимался в беседку, где уже прыгала, согреваясь, девочка, он знал: ничто не помешает ему стиснуть ее худенькое тельце в объятиях его представительной рубахи. И он сделал это, грубовато сломив её слабое сопротивление ("Я вам её измокрю"). Да уж, сделай одолжение, измокри и потщательней. Можешь вытереть ею голову, можешь рассеянно изжевать и замусолить воротник, можешь уйти в ней в завтрашний день, чтобы, загорая под его жарким солнцем, промакивать её жадной тканью драгоценную влагу, по каплям стекающую в пупочек, - и всё остальное, вплоть до... (На этих трёх точках мастер миниатюры изложил историю дальнейшего возвышения данной рубахи - до первых замет лунного календаря). И чем глубже узнает её эта рубаха, тем с большей благодарностью примет её назад владелец, - ведь отныне и до изветшания память будет брать твой узкий след моментально...
Закутанная в рубаху, согнувшись и положив подбородок на высоко поднятые коленки, она согревалась, глядя в темноту пруда. Вдруг сказала: "Один раз, когда я была маленькая, мы ездили на море. Наверное, весной, потому что было холодно, и после купания папа заворачивал меня в свою рубаху... - Наклонив голову, потёрлась щекой о рукав, прислушалась. - Она даже пахла так же..."
О, это был удар! - тем более сильный в своей неожиданности. Рубаха покраснела, уличённая в кровосмесительстве, а пристыженный папа сжал челюсти, многотонным усилием растирая в пыль желание шмыгнуть носом. Он вдруг с реальностью бреда вспомнил тот пустынный пляж, холодный солёный ветер, треплющий линялый тент, и свою улыбающуюся синегубую дочь, которую он обливает пресной, нагретой на солнце водой из перламутрово-серого полиэтиленового мешка перед тем, как завернуть в свою большую рубаху. Рука сама поднялась, чтобы с неведомой дотоле отцовской нежностью погладить мокрые волосы дочери, привлечь её с мягкой простотой, - но внезапный порыв ветра сдул это, трепещущее от собственной незаконности, родство, - зашумели чёрные деревья, метнулись громадные тени, рубаха сползла, обнажив лунную лопатку, и под его заботливой рукой её спина отозвалась мелкой дрожью. Прогнувшись, она ускользнула от ладони, вскочила и, скинув рубаху ему на голову, бросилась в воду. Снова был пруд, и мужская рука, наконец, поймала тонкую, скользкую, как весеннее небо, лодыжку, а её бьющаяся в радостном испуге обладательница смело тонула от смеха, полагаясь на эти сильные руки, чьи пульсирующие пальцы полностью замыкаются на её талии. И на обратном пути от кувшинок он решился. Поднырнул, поднимая спиной её ахнувшее тело, приказал обхватить за шею, - только не душить, не то сброшу... Смеялась ли так Европа на спине быка, сжимая его крутые бока поддакивающими смеху коленками и быстро-быстро целуя животиком его спину? Держал ли он свою чугунную голову так же неподвижно, позволяя щекотать его ухо и щёку ее мокрым волосам и прислушиваясь к пальчикам на своей груди? Извиваясь под смеющейся девчонкой, ухитряясь поддерживать её второй парой рук, прижимая к спине всё плотнее, он доплыл и даже поднялся по ступенькам с висящей на шее и болтающей ногами эгоисткой, - выходящий из воды удачливый сатир-самоубийца с натянутой до предела тетивой...
Кажется, он так и донёс её до своей кельи, - хотя она шла рядом, постоянно теряя шлёпанец, хохоча и кидаясь виноградом. Он тихо перенёс её через перегородку лоджии, впустил в уже знакомую ей комнату, замешкался сзади. (О чём он думал перед тем, как последовать - всё это вроде бы не представляет тайны для столь подверженного эмпатии вуайериста, - но этого страдальца стоит предупредить, что судьба топчется у развилки: так она не задумывалась, даже решаясь на потопы и войны). Когда он вошёл, она уже возилась на кровати, забравшись с ногами и ставя за спиной подушку, - она чуть-чуть посидит и пойдёт: поздно уже...
Уже поздно. Он уже подкрадывался. Присел на кровать у её ног, сразу с креном к этим ёрзающим коленкам; смотрел на них, лихорадочно ища какую-нибудь отвлечённую мысль, способную сбить с прыжка хищника, - припавшего к земле и не спускающего глаз с жертвы, весело возящейся в силках кровати. Например: какой терминолог замаскировал эту зарю страшным словом "пубертатный период"? Сухое перечисление признаков: особенно сильно растут конечности (мой жеребёнок), отмечается соматическое и психическое беспокойство, велика тяга к приключениям, высоко ценит дружбу, - вот он, большой тяжелодышащий друг, с медленной неуклонностью часовой стрелки он клонится к твоим газельим коленкам - назревает приключение... И уже тронулась и поехала под ногами осыпь, уже пропасть манит сладким ужасом полёта, - ещё немного и, удерживаемый на цепи зверь потащит хозяина за собой, и он начнёт продвигаться куда-то вслепую, бродя губами по тёплому трепету, двигая лбом её слабо упирающуюся ладонь, поднимаясь, вырастая, обнажая - её тело, свои клыки и когти, - стискивая её стонущие запястья, раздавливая губы о выгиб её рёбер, выпивая дрожащую линию её живота, разделяя, раздирая её сплетающиеся ноги, - о, как забьётся её горячее тельце под его клыкастыми ласками!..
Испугавшись, что движение станет лавинообразным (вспомни о папе!), он фальшиво потянулся и упал на спину поперёк кровати. "Эй, так нечестно, - протестующе забила она ногами, - я только что собиралась вытянуть ноги! (Лежащий, не открывая глаз, снова потянулся.) Ах, так? Сейчас же привстань, не то положу ноги прямо на лицо! Бе-е, какие грязные ноги!" - притворная угроза в звенящей струне голоса. Нарастающий рокот, зрители в напряжении, маленькая дрессировщица приближает вздрагивающую ножку к пасти неподвижного, постукивающего хвостом хищника. Тень уже упала на морду, ещё одно предупреждение сорвалось в шёпот. Ближе... Ещё ближе... Касание! Общий вздох ужаса, - метнулась потная лапа, и дрессировщица, взвизгнув, перекатилась на живот, дёргая схваченной ногой и радостно скуля. "Откушу", - рычал зверь, пробегая губами по её пальчикам (кажется, даже боязливо лизнул впадинку подошвы), вызывая корчи и хохот щекотки... Зрители насторожённо замерли - пока ничего страшного, но животное есть животное! А что они знают о его чувствах, как передать им всю гамму его переживаний, не сорвавшись с каната выразительной пристойности, когда бьётся в руке пойманная жертва, своим запахом и таким манящим трепыханием срывая с цепи натасканного лишь на одно глупого hot dog'а, - и охотник прикрывает пса ногой, чтобы его вид не напугал наивную игрунью, чтобы даже след голодного слюнотечения на наморднике брюк не попался бы ей на глаза...
Всё ещё не отдавая загорелую драгоценность - пятка в ладони, как сладкий ранет, - он приподнялся на локте. Вдруг притихшая, она смотрела на него блестящими глазами. Осторожно, словно боясь обидеть, потянула ногу к себе - он разжал пальцы, - сглотнула и прошептала, подавая руку: "А поцелуй это..." Он взял её запястье, попал на испуганную жилку и, уже стоя перед кроватью на коленях, сжал напряжённую кисть девочки в своих ладонях как замёрзшего птенца, склоняясь к доверчивым пальцам-крылышкам, слыша, как она перестала дышать, думая о её губах, чувствуя, как трепещет в его ладонях её сердечко, уже наверняка зная, что случится сейчас...
Нет, нет, время, не так быстро, умоляю! Творец, давший жизнь нам обоим, сделай приближение besa mano асимптотичным, один кадр в минуту, в день, в год, чтобы я шёл это расстояние вечность; сделай так, чтобы, едва прикоснувшись щекой к её тёплому лобному местечку, отлетала голова моей памяти, чтобы взрыв, случившись, контузил нас обоих с последующей амнезией, чтобы назавтра, такие же чистые, мы повторили бы всё сначала, - и так ежедневно; а ещё лучше - капни на нас сейчас лучшим янтарём, брось эту каплю в океан и через миллион лет, подобрав её на весеннем пляже, помести вместо старой, захватанной грязными пальцами, пустой Луны. Если не можешь и этого, тогда просто помешай, - она верит взрослой мудрости, но нет её у меня сейчас!..
И в дверь оглушительно забарабанили. Она вскрикнула, выдернула руку, скатилась с кровати и, взметнув шторы, выскочила на лоджию. Он поднялся с колен (благодарю, благодарю тебя!), подошёл на дрожащих ногах к двери, распахнул её. Ищущий взгляд горничной непочтительно шмыгнул мимо, забегал по комнате: "Дочку поварихи не видели? Мать заискалась"... Он криво улыбнулся, оттесняя её в коридор: "Не видел. Найдётся, с подружкой где-нибудь". Закрыл дверь, обернулся. По шторам ещё пробегали волны, а возле взбаламученной кровати замерли застигнутые врасплох маленькие босоножки. Он наклонился, и сиротливые близняшки доверчиво отдались ему в руки. Слегка размытые отпечатки непоседливых пальчиков - точная копия остывающих в гипсе его памяти, - я так хочу забрать их с собой, чтобы (если пройду контроль аэропорта с таким странным грузом) каждый вечер в жаркой темноте, направляя на эти контактные снимки рубиновый луч своей мании (не исступление, но вдохновение) создавать голограммы божественных оригиналов, - а великий принцип корреляции Кювье поможет вернуть всю владелицу, всю маленькую богиню... (Д-р Вивимашер уже тычет в меня указкой, поясняя студентам: вот яркий пример того, как загнанная в подземелье любовь к несуществующей у матери ма шер виви переносится на её символ и подобие - на женскую ногу и женский башмак!)
В зелёной темноте лоджии он не сразу разглядел её, сидящую у стены на корточках. Она встала. Он помог ей: поднял за талию, посадил на перила спиной к себе, как бы невзначай прикоснувшись губами к пушистой шейке - подняв плечи, она замерла, - прикоснулся еще раз, уже ближе к ушку, скользнул пальцами по рёбрышкам, встретив на пути сердце зайчонка, и, приподняв, опустил по ту сторону света. Она поправила локтями задравшуюся майку, бросила перед собой босоножки, сунула в них ноги и подняла голову: "А завтра мы будем купаться?" "Непременно", - севшим голосом ответил стоящий на палубе. Она улыбнулась до ушей, помахала одними пальцами и, крутнувшись на пятках, убежала.
Шлёп, шлёп, шлёп, - удаляющиеся аплодисменты вечеру. Ветер, шум листвы, переходящий в овацию, - все встают. Прыгающими пальцами актёр вылавливает из пачки сигарету, оборачивается, смотрит на сцену через щель недозадёрнутого занавеса, на вдавленную её спиной и так и задохнувшуюся от счастья подушку. Смятая простыня в ногах - плачущий старик на коленях. Вы так и не поняли, сэр: познавая гибельное очарование голенастого экземпляра, вы, по привычке энтомолога, поторопились проколоть своей иглой её нежное межкрылье, - ощупывая жизнь, вы так и не нашли ту грань между закипающей сладостью рая и нескончаемым страданием в придуманном вами аду, в комнате маленькой Лилит (вторая буква лилово подмигивает), так похожей на рыжебородую дочку мельника... Учитесь, учитель, - завтра я куплю розы и арбуз, увижу её радостное смущение, увижу, как она спрячет своё горящее личико в прохладном аромате цветов - "Мне еще никто..." - а потом, глядя, как она ест арбуз, так и не осмелюсь поцеловать её мокрые пальцы, не смогу сказать, как счастлив и робок... И клянусь, что всё это, и всё остальное и больше, будет теперь каждый день, пока принц не уедет...
Лучше бы принц уехал сейчас же. Утром, когда невыспавшийся и красноглазый он явился к завтраку, официантка извинилась перед ним за консервы, глядя в сторону. "Что, повар заболела?" - спросил он неуверенно, уже чувствуя, как надвигается... "Лучше бы заболела, - хмыкнула официантка. - Повезла свою непутёвую дочу к бабушке в город (хлестнул по сердцу лопнувший нерв). Мало им баб, они ещё и на дочек кидаются", - и она удалилась, надменно-прямая.
Это непередаваемо... Лежать, окружив мёртвыми руками её подушку, и, когда горничная постучится делать уборку, прищемить её нахальную ногу дверью. Разве могут чьи-либо глаза и руки прикасаться к священной кровати, к этим дорогим примятостям, отпечаткам её неповторимых движений и смеха? Даже самому нужно делать это осторожно и невесомо... Но тщательное обследование не дало ничего, кроме голубой нитки из бахромы её шорт и нескольких песчинок с её подошв...
Он брёл по берегу пруда, баюкая скулящую душу: ты только вдумайся, дурочка, как прекрасен финал, как вовремя... Но, выворачивая тонкие руки дочери, мать шипела: "Дура! Ты ещё скажешь мне спасибо!" - и ночью, когда мелкомасштабный грандье поучал коллегу по страсти, она плакала взаперти, моя маленькая урсулинка, мой беззащитный, худенький котёнок! Как запоздала мечта поднять тебя на руки, стоять перед тобой на коленях (уйдите все, ради бога, глуп ваш смех, глупы ваши лица, - а умные и сочувствующие вообще невыносимы!), выполнять все твои желания, охранять, лёжа у твоих ног и рыча на каждого, кто посмеет; и на океанском атолле, где жаркий ветер треплет пальмовые листья, отряхивать с твоей спинки белый песок, расчёсывать твои волосы - и восхищаться тобой, говорить тебе о тебе, видеть твою детскую, застенчивую радость, видеть, как ты вскакиваешь, скрывая её, и тянешь меня в прибой... А когда придёт время встретиться душами, я не стану ждать, пока подбежит ко мне пожилая женщина, - сразу по прибытии займусь поисками тех погребов, из которых тайком выползают порочные ангелы и где хранится твой нынешний хмельной возраст. Я выкраду вчерашний день, и мы скроемся от всевидящих зениц, затеряемся на одном из островком мезозойского океана, и впереди у нас будет вечность...
Он поднял голову на лёгкий стрекот и увидел мелькающий в зелени аллеи клочок знакомого платья. Это катила на велосипеде осиротевшая Ублюда. Лениво жуя педалями, она уже удалялась. Милая девочка, подружка, одноклассница, - успела ли ты узнать самую большую тайну, не ищешь ли такого хорошего, такого доброго и умного, такого... Взмахнуть рукой, крикнуть, остановить! - а зимой, соскочив с поезда, отыскать в лабиринте города школу, встать под вплавленными в чугунную ограду тополями и ждать, ждать... Она выйдет в холодный закат под конвоем двух десятиклассников - по колу с обеих сторон моей маленькой семёрочки, - и у бесконечности, уместившейся под тополями, задрожат колени. Руки в карманах курточки, сумка через плечо, - она пройдёт, слушая и не слушая кивающих над нею колодезных журавлей, пройдёт, рассеянно взглянув и не заметив. Она пройдёт... И вдруг - остановилась! Обернулась!..
Стоп, стоп! Что такое?! Дайте кто-нибудь платок! Вы только посмотрите на него - он же плачет!


ИСХОД

А.И.

Здесь нужна музыка. Заказчик желает слышать флейту, скрипку, саксофон и другие инструменты светлой грусти. Вот вам тема, композитор - она обозначена в названии - но учтите, что старое либретто уже не годится. Подумайте сами - разве мог тот исход сопровождаться блюзовыми вариациями? А здесь нужна именно чернокожая классика - если добавить к ней немного славянской слякоти, получится совершенно неповторимый контрапункт.
Начните с того, что уже темнеет. Ночь давно соскучилась по своему поклоннику и будет рада ему, снова бессонному и уличному. Последний раз она встречала его таким в одной из прошлых жизней, на слепящих фарами обочинах - но тогда кочевали мы табором, степные костры наполняли сердце радостной тревогой, и музыка была совсем другая. Теперь же, маэстро, прошу вас, сыграйте о том, как я буду счастлив один на переходе из осени в зиму. Я буду идти куда глаза глядят, перекатывая в кармане тот приятно-круглый факт, что скитальца никто не ждет и отпущенный ему кусок времени больше не нужно делить на прозрачные дольки. Отныне он волен - какое прохладное слово! - волен пинать расползающимися ботинками пласты мокрых листьев, бродить по длинному городу, отдыхать на парковых скамейках, заигрывая с бесстрашными белочками, а под вечер вспомнить всю прелесть долгого пути вниз, вдоль трамвайных рельсов - пока не откроются за поворотом влажные огни привокзальной площади. В плохом переводе с чинджапского неясное намерение выглядит примерно так: "Стоять на мосту, плевать на зеленые крыши. Курить на перроне возле плывущих окон. Какой свежий, белый окурок между шпал. Еще подрагивают рельсы. Гуси уже улетели". Нанятый соглядатай докладывал потом, что объект наблюдения укрывался под гулкой крышей около получаса. Он пил в буфете кофе, ел чебурек, слушал объявления о прибытиях и отправлениях; он смотрел добрыми лотрековскими глазами на вокзальных проституток, дал рубль цыганке и погадал ей по руке. Потом он гулял по первой платформе и вдруг - совершенно неожиданно - клянусь! - вскочил в закрывающую двери электричку... Что ж, оставьте его. Сейчас ему нужен долгий путь.
Ему нужны скорость, пустой громыхающий вагон, карамельная желтизна его плафонов и дрожащее слезливое окно, через которое можно видеть, как сумерки съедают другой берег реки, оставляя только отражения черных деревьев в стылом зеленом зеркале, как пролетают и не могут пролететь кладбищенские пейзажи голых, с подвязанными кустами, садов.
Моросящая ночь, поезд, огонек, мелькнувший во тьме - самое время и место вернуться к такой безысходной, но успокаивающей своей вечностью проблеме постоянства скорости света. Еще вчера физик решал ее за маленьким столом под плетеным абажуром; он так устал искать скользящий где-то рядом ответ, что, наконец, бросил ручку с воплем: в таком случае она должна быть бесконечной! Давай-ка посмотрим, что говорят твои вещие карты... И разложенные тобою карты подтвердили подозрение о бесконечности. Оставалось оформить гадание математически, но это приятное дело было отложено на завтра. Проверить же догадку о равенстве бесконечности и нуля я не успел - она пришла только что, в обшарпанном вагоне, в страшном удалении от тебя и твоих вещих, пугливых карт.
Опираясь на старую догму о движении света, можно подсчитать, где сейчас эта теплая картинка вчерашнего вечера. Выбрав удобное направление - предположим, на альфу Волопаса - получаем чудовищное для неподготовленного ума число: набор нулей на чертову дюжину персон. Если же представить целый банкетный зал, то на соответствующем количеству тарелок расстоянии можно постулировать существование независимого наблюдателя - в это самое время вооруженный мощнейшим телескопом, он продолжает свои многолетние наблюдения того таинственного окна.
Вот к чему приводит ваша фальшивая одновременность, изобретатель часов! Оказывается, там еще ничего не закончилось - там если и не самое начало, то разгар. Еще поднимается по лестнице, стертой тысячами моих шагов, нескончаемая вереница паломников. Тихие банкиры и громогласные нищие, поэты, съезжающие с плавного дольника в корявый верлибр, художники, подобно гинекологам уставшие от женщин, художницы, обуянные эстетикой смерти, просто женщины, изгнавшие обессилевших мужей, и прочие, много прочих - они поднимаются по лестнице, неся двум бессмертным обитателям башни свои скудные дары, свою плату за прием. Среди этой суеты затерялась (заключенная в скобки) тоска по тому, кто так и не встретился в этих тоннах прошедших тел, кто знал бы - и это может служить паролем - в чем, предположим, родство Джойса и Гелл-Мана.
А может, таких вообще нет, может, они вымерли, так и не встретившись? - думал он, открывая дверь и впуская очередного посетителя. Нет, все-таки хочется верить, что они есть, эти разделенные незнакомством родственники, эти однояйцевые близнецы, и сейчас они сидят вдали друг от друга и листают одни и те же книги, читая с листа музыку тензорного исчисления и морщась от фальши писавшего ее скрипача. Ну, так давайте оторвемся на час, давайте соберемся где-нибудь, где пусто и уютно - например, на самолетном кладбище. Слышите, как ветер гудит в дырявых турбинах? И ты, банкир, приходи, ты же сам говорил, печально вздыхая, что помнишь, как красива турбулентность газового потока. Соберемся все, поговорим за бутылкой - и когда я увижу нацарапанный на дюралевой стенке пьяной рукой вывод уточненной формулы Тициуса-Боде, я заплачу от счастья и скажу: остановись...
Так думал он, провожая очередного посетителя за полночь или под утро. А они все приходили и уходили, унося успокоенную душу и мечтая прикупить когда-нибудь такой же кусочек замкнутого пространства, патогенный кусочек, на котором так хорошо спится кошкам... Так вы говорите - все это еще существует? Далекий наблюдатель подтверждает далеким кивком и снова приникает к окуляру. И действительно, все продолжается: шипенье пенистых бокалов, танцы на столах, шепот под столами, ночные бега по пустынным улицам и особенно тихие вечера, когда длиннотелые подруги, стряхивая пепел тонкими пальцами, щурились, глядя на героя сквозь дым - можно или нельзя? - а ты, как бы невзначай, подвигала его к краю стола, предлагая угощаться - а они волновались, вспоминая доброту и щедрость Борджиа - но они ошибались... А я, встречая их коленки под столом и в других закоулках, я, конечно, трогал их, забывая о тоске по человеку, я скользил по ним пальцами, вслушиваясь внимательно, как настройщик чужих инструментов, наигрывая что-то, пробуя на звук, на вкус, на свой привередливый, воспитанный тобою вкус - чтобы потом, сидя за столом с их мужьями, думать: зачем тебе этот альт, дружок? - ты прирожденный контрабасист и у тебя хорошо получается лишь биение слоновьего сердца... Вот и всего-то. Разве можно найти в этих невинных забавах причину сегодняшнего путешествия?
Утром ты получишь телеграмму с дальней станции:"Как быть совместной гибелью морских пучинах впр". Как теперь быть с этой, тобою же выведенной сиамской неразделимостью? Тогда я нашел зависимость этой функции от времени и других переменных - получилась не экспонента, но довольно гармоничная синусоида (особенно после устремления к нулю сокрушительных родственников и безалаберных друзей героя). Ты спрашиваешь, как толковать открытый мною закон? Нагрузи моих ослов добровольным золотом и серебром, разреши справлять мои самые тайные обряды за оградой, примени все десять казней, выстрели мною или в меня из пушки - я все равно буду возвращаться - потому что есть одно, совершенно особенное время, вход в которое разрешен лишь мне.
Это было время, когда все еще ходили в белых одеждах и мучились от незначительных вопросов, как от изжоги, запивая ее кто чем. Но тополиный пух вихрился вдоль вечереющих дорог и закаты были другими -помнишь, как горели красным стены сумеречных уже комнат и сирень пахла мучительно, когда мы ломали ее у соседских окон; а тот неподражаемый январь - оттепель, дождь и мороз - деревья, облитые хрусталем, звенели на ветру ветвями, когда мы скользили под ними, не успевая к бою курантов; в узкой комнате, где все было покрыто книжной пылью, твоя белая мушкетерская рубаха пахла морским ветром, и мы катили на велосипедах через виноградник и дальше, по выгоревшим проселочным дорогам, останавливаясь, чтобы срезать какие-то иссохшие с колючими бутонами кусты, сорвать витую, гремучую серьгу акации, набрать родниковой воды и диких оливок - их бурундучково-полосатые косточки ты собиралась нанизать на нитку - и где же это ожерелье? Сделай лучше браслеты - на лодыжки, равных которым нет. А таких следов никогда прежде не видело море; старое удивленное море никогда не целовало таких пальцев и уже не забудет их оставшиеся века... И разве можно забыть, как уходил от меня мой грустный олененок, доверчиво подставив взгляду свою тонкую спинку, а я - еще тайна, еще не падший, еще дерево, полное листвы, в которой пели невидимые птицы, и таился мудрый змей - я смотрел...


ПРОРОК

" Всего живее помню
Тот легкий мост..."
(В.Сирин "Петербург")

До сих пор, укрывшись в густых ветвях напротив светящегося окна, можно видеть, как нежный силуэт готовится ко сну. Это вечнозеленое воспоминание, вышибающее слезы стыда и восторга, так искривляет путь мысли, что после нескольких безуспешных попыток становится ясно - уже не вырваться. Роман, едва развернувшись, съеживается до реестра подготовительных материалов, а редкому читателю в качестве сомнительной компенсации предлагается принцип sapienti sat и крутая, но безопасная тропинка, выводящая к морю...
Где и когда игрок обдернулся? Совмещая свои новые контуры с теми, что проявились в сумеречной воде прошлого, снова убеждаюсь, как выцвела, выгорела память за истекший полярный день (очень много света, нежных прикосновений, еще более нежного шепота, и постепенное возвращение к полутонам и полным тонам). Говорят, слабость памяти есть верный признак последнего круга воплощений, после которого твое заключительное имя присваивается свободному, еще недостроенному, созвездию - наблюдателю понадобится воображение свежерожденного, чтобы дорисовать твой полный скелет... Загвоздка в том, что я моста не помню. Приобретенная склонность к подозрительности заставляет думать, что молодой поэт, впуская своего кумира в свой рай, неосознанно использовал его в роли кошки, чтобы вселиться когда-нибудь следом в уже обжитое пространство эдема. (Здесь затонуло рассуждение о качестве чужого рая и о степени зрелости его яблок). Но, скорее всего, выигрывает вариант одряхлевшей памяти. Вот сабианский симовол градуса, в котором завязло наше солнце: сгорбленная старуха на развалинах прежней жизни оглядывается в поисках того (когда же это было?), кто черным соболем одел ее блистающие плечи. Счастливые очевидцы - не то что не вымерли, совсем не постарели! - вежливо, но крепко подхватывают под руки и с веселым гомоном влекут по благоустроенному, перекрашенному маршруту. Вот лавочка, где вы любили отдыхать, вот портреты батюшки, сестрицы, вот ваша трость и ваши пистолеты, - а вот и мост. Здесь вечный автор грыз в раздумье вечное перо - и альтернативная почка даже набухла и была готова выстрелить веткой, на которой вы бы еще пощебетали на радость нам - кабы не глупость друга вашего, вояки. Нет, нет, не упирайтесь, вы еще так слабы, подогните ножки, мы понесем - вы легкий.
Малый вес - лишь одна из улик, приводящих к полной идентификации. Рассыпанные по листам автопортреты (как узнаваем этот впалый лоб!), масса разнотемных пророчеств, посеянных так щедро, что озимые взошли даже в текстах нового времени (от смерти матери до радуги в ресницах), та странная мания, в самых глубоких ее местах доходящая лишь до колен (как вы недогадливы, г-н публичный директор! - хитрец просил ноги вашей дочери!), конечно, преступная склонность к кислым плодам (апрель - неиспользованная рифма к имени той, чья смущенная заря заставила взволнованным эхом откликнуться его косматую свирель) и вдобавок эта отвратительная привычка ходить кругами. Корни ее так глубоки, что до сих пор пьют воду тех давних дождей, когда нельзя было уединиться ни в дневниках, ни в письмах. (Вот и теперь приглашенные гости после мучительного процесса журавлиной дегустации поднимутся из-за стола голодными и злыми. Может быть, только изящные женщины, даже не поняв всей скрытой тайны, скажут, задумчиво мерцая очами: в этом есть музыка...) Но более всего убеждает то детское болезненное дежавю - внезапный наплыв тошноты при взгляде на две одинокие сосны - и, обгоняя обморок, бегом до бочки с дождевой водой, лицом в ее зеленую, кисловатую мглу; снова взгляд и снова спазм - где я это видел? Меня сейчас вырвет... Дайте еще воды! В лицо ему плещите, трите уши! Как жарко, - хочется на воздух, на мороз, в одной рубашке...
Вот ключевая фраза из потусторонних архивов. До сих пор при взгляде на эту хрестоматийную картинку воспламеняются мои огнеупорные уши. Заслышав колокольчик среди январской ночи, истосковавшийся узник выскакивает навстречу влетевшим во двор саням в совершенно непотребном с будущей точки зрения виде: босиком на снег, в одной ночнушке, с прыгающими от немужского счастья губами - как дождавшаяся девочка, жена, старушка-няня, - ну, мальчик в лучшем случае, а в худшем - собачонка... Лизни его в лицо, если допрыгнешь - ах, как обознался! Но радость-то была искренней! Тут бы и остановить, отсюда бы и поворотить оглобли бесценного друга, чтобы всю оставшуюся зиму длить во снах мгновение этой встречи и, проснувшись, плакать светлыми слезами обо всем, что было и что будет: вот освобожусь и въеду, наконец, в столицы, и сколько будет смеха и вина, стихов диваны, девки на диванах! Если б знать - стегал бы дорогих лошадей плетьми, травил собаками - проваливай, тебе же будет лучше!..
Сидели в комнате, размачивали в холодном клико зачерствевшую дружбу, с трудом жевали. Всего-то и хотел позабавить друга сплетней, ждал в ответ добродушного смеха - пусть из сострадания к моей заброшенности, - с пониманием того, как на почве, унавоженной унижением, разрастается мания величия (заготовленное продолжение шутки). Господи, как много дураков! - но только двое помнят ту тишину, налившуюся кровью. В комнате вдруг запахло большими ногами гостя, сопревшей шерстью носков. Раздувшиеся от волчьего бешенства ноздри учуяли телячий запах вечно тринадцатого, который посмел усомниться в могуществе моего хищного слова, подгрызающего сухожилия царственным оленям! Ария столичного гостя повествует об остальном стаде: да, да, они сильны, у них такие серьезные лица (подозреваю - и зады не менее значительны), такие указующие и грозящие персты. Иди, мальчик к нам, ты будешь петь, пока мы мощны весла упираем, а в конце получишь шубу мертвого царя. Он, говорят, тебя отшлепал, а нынче вот в чулане запер, как пересолившего шута (и слово-то нашлось!). Засим - прощай. О времени мы сообщим - готовься...
Игра, следующая вслед за этим не имеет земных аналогов. Даже библейская птица, переносящая доносы - просто сорока в сравнении со мной. Есть немыслимое для смертного наслаждение, когда тощее, никому (вот это "никому" попрошу курсивом, в разрядку, вприсядку!) не слышное, слово опрокидывает общее, до неприличия упитанное, благое дело. Какой судья учтет, чем я поступился ради того, чтобы внедрить паскалеву песчинку в их мятежный мочеточник? Играя вслепую, гроссмейстер принес в жертву обоих, данных ему летучих коней, оставшись в итоге пешим, - но зачем о грустном, если уже в самом дебюте сквозь лабиринты вариантов просвечивал полный разгром противника при множестве оставшихся у него растерянных фигур... И когда торопливое шуршание оборвалось точкой - справа от безмолвствующего народа - автор услышал в наступившей тишине, как скала общественной судьбы, повинуясь его заклинаниям, сдвинулась и нависла в ожидании последнего толчка над головами обидчиков. Со многими из них я, конечно, дружен, но, взяв паузу в несколько тактов, можно вспомнить те тайные вечери, где присутствовал в неясном качестве. Они же смеялись надо мной, перебрасываясь моей верой и заставляя меня подпрыгивать! Обид я не прощаю, друг, прости. Твое письмо - вернее, его платоновскую идею (подлинник сожжен в эпоху страха и деймоса) - его храню, как приглашение на казнь. Я обещал приехать, но, видит бог, не смог, и в доказательство - эта лапка мифического зайца, раздавленного сваленной на него ответственностью. Я и рад был - может быть, тогда, заметив за углом хрустящего пальцами несостоявшегося диктатора, я бы повел за собою ваши оцепенелые полки, - но разве мог я бросить на полдороге свой грандиозный эксперимент? В два часа ночи, когда мой добросовестный, честь имеющий призрак добрался, вошел и сел незамеченным среди суетящихся заговорщиков, далекий автор решил: пора! - и обмакнул свое волшебное перо. Восхитительная червонная аллитерация! Рога протрубили и, подчиняясь моему приказу, герои начали, не ведая (о как я хохотал!), что в глухой деревушке знакомый их поэт, - а ныне бог, - веселясь, прядет их судьбы, вычеркивая и вписывая, даря и отнимая, - попробуйте-ка против ветра, поднятого слабым словом! Да что бог - бери выше! - даже Зевс просил у парок пощады для Ахилла. Вот и теперь снисхождения не вышло - звук пощечины был как выстрел картечью. К вечеру все было кончено...
Здесь приготовлено много места для ликования, автоаплодисментов и веселой ругани. Вместо этого - отточие длиной в полгода и пять сухих щепочек. Когда печь топят исписанными листами, когда кошмары иссушают ваши сны, а палочка уже не действует, сколько ни маши, - в таких случаях специалисты рекомендуют вернуться и, пройдя все заново, изжить. Согласно новейшим прозрениям, пациент, будучи еще рыбовидным зародышем, подвергался грубым нападкам, а точнее, ужасным притязаниям отца. Теперь заике предлагается встретиться с великаном и погрозить ему пальцем - ужо тебе!.. Сама встреча совершенно стерлась в испуганной памяти, но в книге почетных гостей дворца сохранилась песня ручного скворца, - отрывок из Писания, изложенный привычным стихом, - как благодарность официального теперь пророка за новый язык и новую жизнь, будь она проклята!
Неосторожно слетевшее с вещего языка проклятие до сих пор тяготеет над всеми копиями. Все выглядит как приступ наследственной болезни, внезапный рецидив - с того же возраста и уровня, что были достигнуты предком. Характеризуется пограничным состоянием сознания: темно и холодно, пахнет пеплом, и тщетно ворошить остывшие стихи - ни уголька, ни искры... Да черт ли в них! - в конце концов, разве кто-нибудь облил слезами ноги гранильщика чужих камней, разве, вечно веселый и прыгучий, выходил один он на дорогу? Хорошо, оставим... Но дальше - хуже. Где бродил я на этот раз, когда раздавали стили, методы и манеры? Теперь, как результат прогула - ни прежней легкости, ни слез, ни предвкушений, - груженые смыслом караваны сухоногих слов никак не доберутся до зеленых миражей. О ужасная песня немца, катящаяся кубом, какой мелодией не смажь! Невольный каменщик не успевает класть строку на строку - чернила, едва пролившись, сворачиваются и густеют - кровь, а не чернила, и над листом я тужусь и корячусь, как самозванец-бог над мертвецом, бессильно заклиная: встань, иди, скотина! Мертвец недвижим. Душа мала, но труп, как труд, огромен. Нет, верти назад - я буду слушаться, дай только... Иллюзий мне, неведенья, любви! - я в лужах воробьем хочу купаться, хочу душить кого-нибудь сиренью (и удавить кого-нибудь взаправду. Злодейства мне! Полцарства за злодейство! На крест натурщика, натурщицу в костер - и жадно их мученья наблюдать, чтоб верно передать их в камне - не благо ли? Уж мнится мне, что благо... Зачеркнуто). Пожалуйста, назад - пускай закат сегодня на востоке - сейчас сосредоточусь и бездумно, легко рассыплю горсть искрящихся во тьме (гнилушек - добавит здесь недремлющий сарказм) во тьме стихов, - и почерк будет крив, дрожащ и тороплив, как бормотанье той сомнабулы безумной, поляка праздного. Ах, как его я ждал, заранее любя и ненавидя! Он упоил меня восторгом дивным, зубами скрежетать заставил - я при нем немел! - змеей во прахе виться... Теперь и я смогу - вот эта ночь моя! А утром, как и он, проснусь на крыше, и не пойму вначале: взлетел или вскарабкался? Но вспомню: там, внизу, в тревожной комнате моей - там ждут меня листы, заполненные без помарок, и к ним готов бежать, скользить по водосточным трубам, срывая ногти... Сам себе не верю.
Он обещал приехать - вот главное. Он топтался перед уральским хребтом (как вырос и возмужал тот заяц!), и если бы не эта, привычная уже преграда, наверное, пустился бы дальше в своей кибитке-улитке.
Мучимый собственным беззаконием, он дополз бы до своей холодной цели, чтобы через щель в высоком заборе увидеть тебя - постаревшую, уставшую от своего навязанного мужа, чья вина, прикованная к твоим щиколоткам (я так любил смотреть на них и ниже!) утянула тебя в глубину... Это невозможно. Есть другой, избывающий все сразу, путь. Именно для того, чтобы выписать заблудившемуся герою рецепт спасения, я и берег последнюю частицу своей vis magica . В состав сильнодействующего яда входит неутихающее воспаление чести (как это по латыни, друг Гораций?), много тоски и бессонницы, припадки бешенства, полное отсутствие денег, сбор листов сухой невкусной прозы, и отдельно - пустой взгляд рыжей донны и крепкое рукопожатие собственной добропорядочной статуи с одноименной площади (их уговор был даже мне неведом!). А белая голова - всего лишь чаша, в которую нальем. Ну, пей же!..
В тот день, я помню, был мороз. Под ослепительным небом искрились заиндевевшие до самых бровей каменные щеки домов, сани косились и скрипели на поворотах, в глаза брызгало солнце. Кто-то кланялся навстречу, приглашая куда-то, жестом вычерпывая меня из саней, кланялся вслед... Странно, что я не замечал эти прозрачные фигуры тогда - как и встречные сани с бесценным содержимым. Они скользнули мимо, и содержимое косило в другую сторону, такое бессмысленное, пастельно-розовое с голубыми тенями, и бархатистыми от мороза лепестками. Унылая жена, очей очарованье, откуда ты, и кто иной пил твой бледный запах, окуная рыльце в твой пушок - все это уже не интересует уезжающего. После стакана лимонада хочется курить, жадно глотая горький дым, и ехать все быстрей - пошел, пошел! - туда, где речка подо льдом чернеет, где разгорается моя свобода...
Последние ступени преодолеваются одним прыжком - перед тем, как распахнуть долгожданную дверь. В наступающей темноте (сгущалась и твердела так же быстро, как гипс на чужом, овечьем лице) убывающее божество еще успело заметить, как валился в рыданиях курносый апостол умной головой о камни - осторожно, чтобы не расплескать мысль о вдове; какие-то люди в бобровых воротниках грызли изножие креста, крепкими зубами разрывая на щепки, и кто-то совал недоверчивый взгляд в лишнюю дырку в сюртуке... Тем временем совсем стемнело, лошади пошли шагом и скоро встали. Коляску заносило снегом, и к утру только холмик на сверкающей равнине напоминал, что был проездом кто-то здесь когда-то...
...А пляж я перестелю на рассвете. Для полуденной сцены понадобятся азовский песок и мелкое, теплое море. Маленькая гостья была рада ему, как веселому, доброму зверю. Подобрав платье до колен, она играла с волнами, теряя при бегстве свои легкие следы, и белозубый прибой слизывал пенным языком эти детские еще строчки, этот лучший в мире двустопный ямб, - а ветер вообще вел себя по-хамски! Может быть, теперь, глядя на их дружную игру, ревнивый наблюдатель поверит, что море волнуется только из-за нее, и жизнь волнуется... Оставь же этих милых животных, оглянись, посмотри на меня - я приехал, как и обещал, моя радость! Все темное, что нас ждет, уже прошло, я еще ни в чем не виноват, и тебе нечего бояться... Этот день я, не задумываясь, выбрал из предложенного веера, перед тем, как отыгравшую колоду запечатали навсегда. Но я не тороплюсь открывать его. Вчера, на закате, я достал из потайного кармана ночь драгоценного ожидания - и она все еще длится... Теплый мрак, остывающие камни, запах крабьего тлена - и где-то совсем рядом невидимое море перекатывает гальку за мокрой щекой. Дремать, просыпаться, на ощупь добираться до воды и, заплыв туда, где хвосты сонных рыб щекочут ноги, опускаться в темные глубины и, дыша жабрами, собирать для тебя жемчуг. А потом, лежа на берегу, на теплых плитах архея, курить, осторожно держа фильтр мокрыми пальцами и, смахивая с бровей соленые капли, смотреть на звезды... Спокойно, Маша, не торопи меня, - я готов пить эту ночь бесконечно. Ты хочешь знать, что делал бог перед твореньем? Он предвкушал...


ЭКЗЕРСИС


Осенняя ночь темна, костер догорает, насытившись. Я накормил его. Я выбрал и сжег все запретное, все самое вкусное. Даже лицо, даже имя, не говоря уже о солнце, дрожащем в ее озерце, о змие вползающем и о змейке заглатывающей... Просматривая то малое, что осталось, вновь убеждаюсь: корява рука человеческая. Владеющий высшей иероглификой (несколько стремительных мазков, крупная купюра достоинством в тысячу слов: заверните, пожалуйста, весь пейзаж) - я мог бы, конечно... Я мог бы - но некому расшифровывать, а я еще не имею права - и по-прежнему вынужден рыться неутомимой курицей в поисках нужных... Впрочем, окатывая стекла в сердолик, за неимением моря можно пользоваться и куриным желудком, тем более - все останется здесь погребенным. Сухой песок и солнце способствуют мумифицированию, и пергамент, упакованный в глиняный сосуд с рогатым экслибрисом на пробке, будет ждать столько тысячелетий, сколько понадобится. Придет время, и тот, кому это действительно нужно, извлечет его - мое герметическое пособие по сохранению орехов свежими.
Я не крал ее. У меня нет даже осла, не то, что лошади - а другими свойственными мне способами перемещения я бы испугал ее, как испугал, появившись впервые (хорошо еще, что ее тотемное сознание было почти подготовлено). Я не крал ее, и даже не купил, потряхивая бусами. Появившись, я лишь слегка наклонил ее интерес в свою сторону, и капля, давно готовая сорваться, скатилась в подставленную ладонь...
Теперь конец написан, уже ничего нельзя изменить - принесут все, что заказано. Утром принесут камни, чтобы побить ими вора. Они смешны и привычно-неблагодарны, эти люди, поклоняющиеся моему брату. В его отсутствие (он завоевывал все новые берега) я научил их многому, о чем они, убивающие время в трудах и молитвах, и не подозревали. Но стоило мне взять у них такую малость и, науськанные своим покровителем, они пустились в погоню, запасшись каменьями (вдруг вора настигнут в песках или в океане - и нечем будет побить). Иногда, нехотя отрываясь от своей игры, я поднимался на вершины и следил за их продвижением - а когда они начинали блудить - я подправлял их. Мне нужна эта погоня - я давно не чувствовал себя вором. Я вообще давно не чувствовал... Память моя остывает - я уже не помню всех имен, данных мне людьми, не помню всех своих аватар, не помню даже, что корябал в смарагдовых таблицах (надеюсь, та чушь была достойна тех веков). Ветер ночных полетов не освежает, вино из дуба давно перестало пьянить меня. Замерзающая звезда, когда-то так ярко сиявшая - кора ее утолщается, и, чтобы достать до еще горячей сердцевины сквозь трещину, нужно именно такое - тонкое, упругое, нежное... Краденое...

Я сразу узнал ее - так обученные мною буддийские монахи узнают в нищем мальчике новое воплощение Верховного ламы. То, как она подавала вяленую морскую змею - наклонившись и позволяя своей маленькой любопытной груди рассмотреть гостя поближе; реинкарнация все тех же смуглых коленок и этот быстрый взгляд из-под челки - я узнал все сразу. Прости, унылый брат, но что поделать, если мой усыхающий от разума грецкий мозг только здесь нашел эту живительную каплю. Я знаю - ты держал ее под своим присмотром, ты хотел превратить ее (такую непоседу!) в послушную хранительницу бледного огня в храме твоего имени - а заупрямься она, обреченная тобою на вечную девственность - ее бы принесли тебе в жертву. Я давно опустошаю твои загоны, я люблю наказывать тебя, мой укротительный брат. Помнишь хотя бы ту дикую, молодую кобылицу - подарок раскаянных тобою скотоводов - которую ты хотел заставить ходить под седлом? Этот влажно-грозовой глаз (бог домашних животных отражался в нем таким маленьким, с кнутом и куском хлеба в руках), этот впалый живот, эта мальчишеская мускулатура и свободный галоп вдоль прибоя - конечно, кентавр, живущий неподалеку, не смог утерпеть... Согласен, это нечестно - тебе не дано менять облик, ты можешь только вочеловечивать, но я захотел так, и мне не нравилось, что ты заставляешь ее... Ах, как ты бесновался, глядя на наше гнедое танго, слыша ее вскрики, ее внезапно изменившийся запах - а когда мы неслись мимо в закатных брызгах, ты убил ее отравленной стрелой. Конечно, ты метил в меня, контрабандиста и конокрада - но летящей стрелой так легко управлять... И меня нельзя обвинить в равнодушии - той ночью, натягивая волосы из ее чудного хвоста на смычок своей скрипки, я грустил.
До рассвета у меня еще есть время. Они ринутся, когда взойдет солнце, а сейчас спят у входа в ущелье. Я знаю это потому, что она - из их племени, и за лунный цикл, что я отвел нам, она так и не научилась наблюдать ночь. Птенец, цепенеющий в крылатой тени коршуна, или цветок, уходящий в себя на закате, она засыпала там, где ее настигала темнота. Колени подтянуты к груди, лицо спрятано - осторожно поднимаю (во сне обхватывает за шею), легко прижимаю, отношу; укладываю и укрываю. Иногда она кричит во сне от страха, и я знаю, что ей снится. Долгий подъем, кессонный шум в ушах, круги - я забыл, в каком я обличье, я плыл, отдыхая в теплых водах и даже не зная, какое из времен маячит на горизонте белой полоской песка. Я появился перед ней из океана, и, вскрикнув, она присела, пряча лицо в коленки (о, что я вижу!). Прости, что испугал тебя - я просто не успел переодеться, я был в других, очень глубоких временах, где шумели шумеры, воздавая хвалы великому Оаннесу. Позволь же броненосной рыбе подползти, по пути эволюционируя; не дрожи (но дрожь твоя прекрасна, ее воспела несуществующая танка: лишь овод коснется ее - спина жеребенка в испуге трепещет) - не дрожи, открой глаза - я уже человек, тебе привиделось, ты наполнена бреднями вашего шамана, взгляни же на меня - разве я похож на вышедшего из бездны зверя - я, восхищенный и боящийся твоего страха? Разве кто-нибудь прикасался к тебе так - не прикасаясь? Обнюхивая тебя, зажмуренную, я уже знаю, что изменю свой вечный маршрут, и уже выбрал место, куда отведу этот тоненький ручеек. Я уйду, оставив похитревшее племя, уйду, наигрывая на невидимой свирели и прислушиваясь к легким шагам за спиной - они то замирают в сомнении - и я играю еще заманчивей, то снова догоняют, не решаясь... И когда я подменил знакомый ей пейзаж, она даже не заметила этого поначалу, а потом, осмотревшись (вокруг была неизвестность, и пахло уже не океаном, а чем-то совершенно новым, холодным и свежим), она поняла, что идущий впереди теперь единственный, кого можно не бояться в этой чужой местности. Она никогда не видела снега, и я провел ее за скользкие, облизанные ветром ледяные вершины, по уютным снежным озерам (розово-голубое мороженое - угощайся, только не простудись). Клочок шерсти, подобранный на снежной тропе, позволяет сыграть маленькую шутку: глядя со своей караульной вышки, мой краснопогонный брат увидит только неторопливого вечного козла и смертного козленка с обрывком веревки на шее, скачущего в снежной пыли. Беглецы спускаются из холода в маленькую долину, где ждут глиняный домик, хранящий прохладу в любую жару, обрыв белого песчаника и мелкая, теплая река со стеной камыша на другом берегу. Здесь мы и отдохнем.
...Нагая, она входит в воду, медлит, расколотая на подводную и солнечную половины, трогая ладонью прильнувший к боку бурун (я ворую его чувства через соломинку взгляда), и, вдруг скользнув, плывет. Узкая, коричневая спина (голыш омываемый), змеиная головка поднята над водой (я - дно, я смотрю, как она проплывает надо мной и пускаюсь следом - рыбкой с нетерпеливыми губами) - а когда она поднимается по раскаленной тропинке вдоль обрыва, я вырастаю на стене изумрудной бородой мха, истекающей холодной, пахнущей чистым камнем водой, и, не в силах удержаться, она приникает, изгибаясь...
Ничего не упуская, я следую за ней, и переполняюсь ею, собирая дань со всего, на что она бросила взгляд, к чему прикоснулась - чтобы на закате нанести особо ценные слои на мое главное творение. Я ничего не оставляю себе - стоя на краю обрыва, лицом к заходящему солнцу, я все отдаю ему, еще на одно деление приближая тот завершающий миг, когда, воткнув нож в линию горизонта, я раздвину створки земли и неба, и то, что так долго было для вас солнцем, выкатится на мою ладонь холодной жемчужиной, плодом всех великих тщет. Сменивший множество масок - прежде всего я древнейший моллюск, смотритель главной жемчужины, наносящий на закате очередную порцию перламутровой слизи, остужающий и полирующий ночами... Ежевечерне справляющий свой таинственный обряд, я запретил ей приближаться и даже подглядывать, но, стерегущий ее путь, знаю: она подкрадывается. Моя длинная вечерняя тень чувствует ее босые ноги на своей голове - она присаживается на корточки, глядя с любопытством, и тень впитывает ее учащенное сердечко, ее полынный запах. Я слышу все нарастающий звук, что-то во мне вытягивается, закручиваясь смерчем, мерцают сполохи, и, наконец, удерживаемые до того молнии слетают сверху - стягивается обожженная кожа, судорожные волны пробегают - не тело уже, но крона дерева в грозу - и гигантская птица срывается с вершины, унося разум. Безумец в это мгновение любит все, что попало в узкий луч его внимания - я обожаю солнце, тонущее и стонущее, а моя тень обожает ее пыльные пятки, ее пальцы, завороженно чертящие...
Наверное, так соседствуют маленькая хижина и величественный собор - огромный ломоть пустоты, облитый камнем. Гулкое, сумрачное пространство, обнесенное расписанными стенами, гигантская шкатулка, которую никогда и ничем не заполнить - это мое бессмертие. Но для ее птичьей жизни хватит и мельчайшей крошки накопленного - и я оставлял двери приоткрытыми, зная, что она обязательно войдет. И она входила. Не видевшая ничего ценнее заколки из рыбьей кости, она трогала символы моей силы, она не испугалась моего алтарного змея и кормила его первозданно-кислыми яблочками, сорванными с яблони-дичка, растущей у хижины (наблюдая, как она тянется за яблоками, срисуем, следуя за линиями - и лекала, созданные по этой выкройке, станут эталонными для всего семейства кривых); она царапала бессмысленные письмена и наивные рисунки на ликах древних фресок, и эти носители тайных смыслов, устыдясь своей неизменности, изменялись под ее рукой. Вместо представленной в эзотерических символах формулы движения (ее я должен вскоре преподнести вам, и это станет главным сюрпризом вашей эры) вдруг возникали последние содрогания лани в объятиях льва - и, радуясь красивой картинке, она гладила просвечивающей ладошкой рыжую гриву; подняв голову и рассматривая уходящие в бесконечность своды, она топтала босыми ногами тщательно просеянную пыль знаний - такую же ценную для меня, как чистый сигарный пепел для аптекаря, - и эти узкие отпечатки я заливал жидким изумрудом; а когда она кричала, вспугивая птиц, живущих в соборе, то не эхо откликалось ей, а орган вдруг начинал говорить и продолжал глупо гудеть, когда она убегала, смеясь... Конечно, я не смог удержаться и показал ей адитум храма, где, как принято считать, обитает тот, кто родил меня и от чьего имени я вещаю и творю. Я ввел ее туда, и она не удивилась скопленной веками пустоте. Другие на ее месте пришли бы в ужас, но что они знают о моих одиноких ночах, когда, глядя в звездное небо, я прошу моих великих и мудрых родителей опустить свои добрые ладони на усталую голову сына - и получаю в ответ космическое молчание. Я - сирота де-факто, сочинивший себе этих великих и мудрых - прячу за своей спиной своего настоящего предка - безмозгло молчащую пустоту. И мое неизвестное имя - оно вовсе не запретно. Его просто нет, его мне не дали - потому что я - первый говорящий в моей семье... Уставший в одиночку терпеть эту тайну, я и открылся ей - и она, так ничего и не понявшая, но просто почуявшая эту вечную тоску, гладила прохладными пальцами мою сиротскую щеку...
Она не должна исчезнуть бесследно. Выбирая материал для воплощения, назначу мрамором белую стену обрыва. Песчаник хорошо режется когтем, а неровности зализываются языком - работая по ночам, я создал целый сонм ее движений, полную развертку моего томительного насыщения. Я смог скопировать в камне даже ее подводную, в зыбких пятнах полусвета наготу, изгибами ее тела я записал более простое и точное уравнение живого - а его правую часть я перевел в камень, списав с натуры. Сама того не зная, она позировала каждую ночь: поднималась, сомнамбулически выходила из хижины, сонно топоча, пробегала мимо бессонного наблюдателя и скрывалась за углом. Затишье, прерывистый вздох - и возникал звук, конгениальный пейзажу: алмазное качение звезды по хрустальному небосклону.
Не стесняйтесь, забудьте на миг грозный перст моего брата, подойдите и посмотрите. Сидя на корточках, она улыбается с закрытыми глазами, она смотрит вдаль себя, она спит - влажные губы, лунные тени - это великая улыбка облегчения. Я воссоздал ее, увеличенную, на самом ровном участке обрыва. Одно только лицо, аккуратно вынутое из контекста ее позы бессознательного деяния - оно еще дождется всеобщего восхищения. Миллионно размноженное по всему миру, затмив сытую ухмылку Джоконды и пустую просветленность Будды, - твое лицо, моя божественная Ктеис, станет самым святым ликом в истории, Но обязательно наступит время, - я стукну легонько, и на глазах изумленных паломников, под их вначале радостные (чудо! чудо!) возгласы, глыба осыплется как гипсовая форма, обнажая твое сонное, теплое, и в огромной тишине (все замерли в ожидании знамения) - возникнет звук...
Но зачем я позволил ей приблизиться? Я, главный фонарщик, зажигающий восходы и гасящий закаты; я, виртуозный сварщик, соединяющий мегалиты прошлого и будущего ослепительной искрой мгновенья; я, великий канатоходец, скользящий на паутиннотонких паузах между выдохом и вдохом, - я так и не смог пройти до конца, не сорвавшись. А я ведь предупреждал тебя... Я предупреждал ее держаться на расстоянии моей вытянутой тени - когда я и солнце... Но, видевшая все только со спины, она хотела участвовать, думая, что это такая же игра, как с другими, она просила об этом мою тень, поглаживая... Так подойди - но не прикасайся, если только чуть-чуть, едва-едва (но так еще страшней, еще могущественней!) - ближе, еще ближе, только не прикасайся, будь осторожна, подними же крылышки, дай вдохнуть - о, как мы несоизмеримы - уже поднимаются на твой запах все голодавшие века чудовища - уже нащупываю такое дрожащее, тонкое - ниже, еще ниже! - насекомая нежность гидравлических пальцев, сейчас хрустнет - какие-то темные века, костры, смуглые спины в горячей росе (о, несчастный однофамилец - ты так хотел спасти ее тогда - что же не спас?!) - рев нарастает, сейчас хлынут молнии - едкий запах, моя гнедая рука (неужели перепутал?!) - кто-нибудь, посмотрите, что с ней, я уже не вижу - всплески чьих-то ног, прикушенные губы - я перепутал, перепутал, но уже поздно! - последние содрогания - нет, нет, не надо - тише, тише - данеориты! - и, уталкивая, уминая скользкое, вырывающееся, гибельно восхитительное, - уберите же солнце, утопите его, оно уже ничего не получит! - уговаривая последние всхлипы, мокрые ресницы, отпуская и бросая вдогонку охапку легких снов - я опадаю...

Отлив... Сейчас все, что таилось и двигалось в темных глубинах, все выступит на поверхность, копошась и высыхая. Восходам везет на бездыханных планетах - там можно увидеть саму идею восхода, его нерастворенный кристалл. Задержите на минуту дыхание - и я покажу вам... Убираем воздух, и - застыл мрак, застыли звезды, застыла луна... И вдруг - вмерзшие в небо лоснящиеся лысины гор брызнули, как раздавленные, красным по черному лаку неба, кислой терпкостью отзываясь на языке - и следом - дальний свет на ночной дороге, сотни солнечных лезвий в глаза, в звезды, в луну! Не солнце встает - земля опускается на колени, открывая наблюдателю косматый огненный шар, и ослепительное безмолвие не нарушается щебетом глупых птиц...
Возвращаю воздух. Для ее канареечной грудки этой паузы вполне хватило - но меня нельзя обвинить в равнодушии и в забвении традиций. Сегодня же ночью я переберу и раздвину звездную мозаику, чтобы в самом ее центре зажечь семь ярких голубых звезд - созвездие моей Ктеис.
А они - пусть идут...


ВКУС ЧЁРНОЙ КОЖИ


...И ничего не происходит, даже если растворить окно. Полнолуние, посылаемое другим в помощь, для меня символизирует лишь сизигийный прилив на далёком океанском бреге, умножение дорожных происшествий и обострение хронических неудач. Значит, Бергсон был прав, а я зря смеялся над его мягкой, женской длительностью, поглаживая свой всегда стоящий разум. Теперь, запуская руку в мешочек, где было приготовлено всё нужное для спасения, и доставая, например, бескрайнее хмурое поле и ветер, призванный шевелить сухую траву, вдруг обнаруживаю: заплесневело и не подлежит восстановлению. Так рождается ещё одна трагическая догадка... А казалось, переполняет, казалось, уже не стесняюсь собственных неожиданных вскриков и смогу их так же неожиданно записать и даже заголовок - что самое удивительное - проставлю задним числом, пересадкой последней строки. Так мне хотелось...
Если б знать, в чём их секрет и где они берут столько влаги в их сухой, как промокашка, жизни. Конечно, завидую. Ах, как они живут, дрожа в предвкушении наступающего дня или ночи, как они прекрасно-подозрительны, как умеют различать интонации чуть ядовитее и взгляды чуть косее; могут расслышать в шуме листвы голоса стоящих под деревом, расшифровать не в свою пользу и, обидевшись, убежать в слезах или наорать, целя растопыренными пальцами в удивлённые глаза. Только не вздумайте плюнуть в сердцах и, повернувшись спиной, пойти, - дождутся щекою брызг (могут даже броситься под символический плевок) и палкой с железным наконечником ударят уходящего по голове. Тут же менее решительные сподвижники: отойдите, не плещите здесь кровью, людей запачкаете; а вы расступитесь, сейчас в обморок падать будет! Они живут, седея от упругого сопротивления, - мне бы такую обострённость слуха и трепетные ноздри жизни, которые морщатся даже от одной молекулы разлагающейся в чужом ведре органики, - как бы я запел!.. Но я твердею совсем в другую сторону. Пророческая выдумка философской юности, пернатое совершенство с идеальной аэродинамикой и оптикой - фрагментарное увеличение, высокая разрешающая способность, - вот это странное существо, которое больше не ест зайцев и, соответственно, не испражняется. Оно любит, поднимаясь к фиолетовым высотам, наблюдать неподвижные звёзды, расщеплять их свет на фраунгоферовы линии и, замеряя красное смещение, рассчитывать: долетит ли?.. А убедившись, что долечу, и сразу соскучившись от предстоящего, ищу одинокую скалу, чтобы, утоптав прошлогодние пух и перья и закутавшись в крылья, наконец-то выспаться, - может быть, просто устал...
Почему ненужные так назойливы? Как не верить падающим ножам и вилкам, если приходят без звонка, будят (опять спишь, бездельник), занимают кухню, сидят, бессмысленно потроша мои сигареты; вдруг, встрепенувшись, учат, где денег взять, быстро кушая при этом мою колбасу, купленную на последнюю пушнину. Помешивают, позвякивают ложечкой в моем ухе, попивают моё сладкое, крепко заваренное время (какое время - ты же спал!), а стоит выйти ненадолго, уже подговаривают жену бросить меня (будь у них такая - я бы попытался соблазнить): он же нищий и бессердечный, он лгун и развратник, посмотрела бы ты, как он танцевал с той стервой - не растащить, я пробовал, - у них взаимное влечение, клянусь!
Пока бубнят обо мне, покурю, лёжа на продуваемом вечернем балконе, мечтая о грубой и полезной работе: копать от рассвета до заката, выворачивая камни, рубя штыком вредные цепучие корни, черпая жёлтую воду - и оставляя позади аккуратные ямки по количеству ненужных...
Проснувшись, возвращаюсь на кухню. Там всё ещё пьют чай, отражаясь в чёрных окнах (ночевать собрались, что ли?), и, доливая уже последнюю, кошачью порцию молока, рассуждают о любимых врагах, о всех этих ростовщиках и ювелирах, портных и дантистах, составляющих свои мерзкие, тайные протоколы, - мы знаем, ты их любишь! Конечно, люблю - пусть даже и странною любовью. Всё-таки хорошо быть одним из них, торопиться почему-то из бани, добраться, наконец, до дома, до тайного света, сочащегося через маскировку окна, постучать и войти. Там родня. Там книги немецких родственников, и, собравшись вокруг стола с малиновой скатертью, мы... Что мы делаем? К сожалению, не хватает сведений о заоконном быте и бытии. Точно знаю одно - самый талантливый ходит около и согревает единомышленников игрой на скрипке. Он встряхивает кудрями, и благородная перхоть осыпает его жилетные плечи. Тепло...
Таким бы я был. Но где теперь моя маленькая скрипка? Наверное, до сих пор пиликает про берёзу и рябину, глядя в окно на весеннюю грязь огорода и мечтая, как доберётся когда-нибудь до любимого полонеза, ради которого поселилась и прижилась в этом доме. Вот бы ужаснулись родители (но для этого надо нагрянуть внезапно), узнав о странных музыкальных паузах, о колдовской силе одной из нот. Если тянуть её дольше двух тактов, зубы вдруг отзываются камертонами, загораются оттопыренные уши и сбивается дыхание юного скрипача. Тогда, отложив инструмент, всё тем же смычковым движением мальчишеской кисти он завершает своё томительное упражнение, всё быстрее летая глазами, но уже не по нотам, а по журнальным ногам, допустим, Нади Команечи... И как после случившегося было не любить этот мир голоногого спорта, единственный тогда источник непробованной наготы, - а вместе с ним и отдельные тома медицинской энциклопедии, привычно раздвигавшие нужные страницы, и четвёртый том уголовного кодекса, грозящий наказанием за непонятные - догадайся, мальчик, сам - per os и per anum. А именно этим двум жестоким и нежным римлянам хотелось отдать на растерзание надменную и молодую учительницу, эту сероглазую цвейговскую англичанку, - пусть получит за свои тонкие каблучки, за ту порочно выгнутую двойку в тетради, за свои губы, тянущие "morning" так, что хочется аккуратно вынуть ненужное слово и вставить совсем, совсем другое...
Грязные, сладкие мальчишеские мечты, разбуженные золотистой итальянкой и чёрноволосым смычком - их нет больше... Сегодня, вправо от развратной скрипки по временной оси располагается целый зверинец взрослых тел. Последним в ряду достались уже чересчур профессиональные ласки, но совсем не досталось слов, - я так устал от встречных водопадов требовательной нежности. Стоит отомкнуть слух, как, возвышаясь от шёпота к крику, врывается сборный женский хор: милый мой, лапушка (это я - лапушка?), где ты раньше был, я не знала, что такие вообще есть, такие козлы вокруг, почему никогда не позвонишь сам, обещай (бросая монетку в мой водоём), что мы ещё встретимся, эта грудь будет всегда твоей, если (если?!), а вот мои любимые стихи (отвратительный жанр - стихи ночью по телефону), ещё, ещё, - ты же не думаешь, что я б...? (одинарный кроссворд в антракте голой атаки, легко отгадываю, загибая пальцы) - хам, я имела в виду "бревно", я обиделась, я больше не приду (слава богу!), наутро: здравствуй, ты думал - не приду? (о, боже!). Хватит! Господи, ты свидетель, - я всем выписывал гарантию на три дня, всех честно предупреждал, но, взяв уроки у какой-то старой ведьмы (неужели и она?), ходят теперь вокруг очерченного, то протягивая стакан воды с красной каплей, то пытаясь выдернуть волос, то наговаривая банальные ячмени... С твоей помощью и пользуясь тиражом, всем возвращаю их злобную благодарность...
Такова творческая судьба мастера прикосновений к голым телам. Все сюжеты исчерпаны: от стеснительно дрожащих до берущих уверенной рукой, рискуя сломать. Всё раздражает, включая новую моду - отвратительный римейк старой. Отныне всех вновьприбывающих прошу оставлять обувь перед порогом моей азиатской приёмной, - эти толстые каблуки-копыта не могут вызвать тонких движений мужской души. А когда туфли-чурки с тяжёлым стуком падают перед испытательным ложем на пол и обнажаются псевдокитайские ступни, узловато разросшиеся в тесной неволе вкривь и вкось, как тундровые берёзки, придавленные низким небом... Нет, нет. Благодарю вас, одевайтесь, барышня. Ещё раз напоминаю установленный мною стандарт: грязные ногти на ногах допускается иметь только тем, у кого платьица ещё непорочно коротки и кто бегает босиком по пыльным проулкам. Вот им я могу помочь собирать рыжие далёкие абрикосы (у тебя такая шаткая стремянка), поддерживая осторожными руками за лягушачьи ляжки и чувствуя животом маленькие грязные пятки. А это значит - исчерпаны лишь разрешённые сюжеты. Пролетев от сентября до сентября - от первого, с карманами, полными давленой черёмухи, до нынешнего, - захожу теперь в школу суровым посланцем семьи и, медленно поднимаясь по крутым лестницам, обтекаемый весёлыми стайками, ловлю воровскими глазами сыплющиеся навстречу яблочные коленки...
Оставь - не нужно этого в таких количествах. Другие же как-то умудряются обойтись без - и неплохо выходит. Кто они - талантливые аскеты или просто стесняются? Возвращаясь к безысходности, к бедности впечатлений: помогите собрату, возьмите в компанию, покажите, как думать обо всём остальном, так же учащая дыхание... Эй, есть кто-нибудь? Молчание. Только те же ненужные и неумеющие, в крови которых нет ни капли чёрных чернил, снова пишут на полях моей жизни свои глупые рекомендации. Не ешь мяса, не пей кровь, это не название для рассказа, напиши о нас, эгоист (обрадуетесь ли?), нехорошо так с друзьями, когда они влюблены, и самое главное - нельзя спать на закате... В прошлом я встречал места, свободные от всех, - и, даже кишащие мышами и тараканами, они лечили. Наверное, и сейчас найдётся в этом густонаселённом мире пустая комната - пусть неотапливаемая, с изморозью на окнах, но у которой есть крепкая дверь, ставни, водопроводный кран и стакан с маленьким кипятильником. Я даже не прошу, чтобы смазали скрипучую кровать за стенкой, пускай скрипит под телами хоть всю ночь напролёт, напоминая монаху о скрипе его брошенного пера...
Он ещё не знает, что перо уже подобрали и поместили под стекло. Не подсчитано, сколько прошло тишины, - и вот уже шаги по коридору, соседей расспрашивают, соседи испуганно указывают. Стук в дверь - сначала робкий, потом настойчивый: мы вас ждём, там уже начинается, только вас не хватает, - вот и фрак вам пошили, привезли! Скребутся, умоляют (узнаю всё те же голоса), деньги под дверь суют по листочку - пачки такие толстые, что целиком не проходят. Деньги беру, как плату за предыдущее существование, но всё равно не открою. Хотите великого и мудрого обратно? - вот он здесь, но в обмен: кибитку мне и глухую дорогу. Непременно глухую! - криком настаиваю, и эхо безобразничает в пустой комнате, смущая приникших к двери. А его они получат на выезде из зоны - мой выползень с гримасой величия на морде. Наверное, этот обманный обмен к лучшему. Как я мог забыть, что люблю дороги, люблю ночным путём скакать... Буду ехать один, облокотясь на подушки, слушать, как скребут по крыше ветви, как начинается дождь. Колёса подпрыгивают на толстых корнях, потрескивают жёлуди в заросшей многолетними травами колее, - ничего не скажешь, хороша дорожка. Кто и когда проехал по ней последним? Есть подозрение, что встречу такую же кибитку, но на чемоданах её длинноволосого пассажира будут римские наклейки. Остановимся дверца к дверце - не открыть в тесноте подступившего леса, - пожму испачканную сажей руку (а назло подглядывающим ещё и похлопаю по плечу): ты правильно сделал, я тоже всё бросил, пусть комментируют, - самое смешное, что там ничего нет важного, совсем ничего. А на неё ты плюнь - она смеялась над тобой, к тому же опять брюхата, - Саша писал, что её кролик опять постарался... Нет, я куда-нибудь подальше, где не говорят и не пишут по-русски и на других понятных мне языках, - почти Эфиопия. Я был там лет тридцать назад (неужели так долго живу?), мало что помню, и у родителей уже не спросить. Но надеюсь, ничего не изменилось, а иначе - какой смысл...
Там гогеновские черные женщины и красные собаки - вечерами, сидя на берегу, они смотрят в океан, как в окно. Пахнет рыбой и водорослями, спят, уткнувшись носами в песок, лодки, спят рыбаки в хижинах... Солнце садится, а они уже спят, свободные мои. Когда совсем стемнеет, я легко найду ещё одно воспоминание. Оно мерцает в темноте, как брошенный путевым обходчиком фонарь. Ржавая коробка старого автобуса, раскрашенного под бар - тонкие стенки дребезжат от ветра, чайки топчутся у входа в пятне света, заглядывая внутрь, недовольно поднимая крылья - начинается прилив. Помню возле высокой стойки стройную пару чёрных и гладких ног - всё, что позволил увидеть прежний рост; выше смотреть было страшно, и так хотелось потрогать, чтобы испачкать пальцы в этом живом бархатном угле. Теперь вернувшийся может, склонившись, заглянуть в её пляжное декольте, - там темно, и свет, впадающий в скользкую ложбинку, исчезает безвозвратно. Браслеты на тонких запястьях и лодыжках, я никогда не пробовал таких толстых губ, - сюда два кофе, пожалуйста, и бутылку "Пшеничной", - разрешите присесть?.. Может быть, опьянев, контрабандист негодного товара почитает что-нибудь по памяти, вслушиваясь, как звучат эти надоевшие слова здесь, где их никто не понимает, - а вдруг, как песня, вдруг ей понравится? Она смеётся - белые зубы, чёрные, полированные плечи (она будет хорошо смотреться на рояле), - да, ей нравится этот рыжий пришелец. Наверное, раньше ей платили уловом, а я - смотри, что я привёз тебе. И, достав из туго набитого чемодана зелёную шуршащую горсть смятых и скомканных, вкладываю в эти узкие, длинные, устрично-розовые ладони. До этой ночи они знали только одну любовь - цвета баклажана и запаха рыбы, - но я другой, как ты догадываешься. Заглянув проездом, чтобы вспомнить своё африканское детство, теперь путешественник уже не торопится. Пахнет рыбой, - я так любил рыбий жир (мне полную ложку!), потом были запах и вкус полыни, горчайшего шоколада, микстур от кашля, вермута и оливок, терпкий вкус молодого пота и запах свежего бензина - и в этой коллекции не хватает тебя. Нет, я не стану соревноваться с местными жилистыми гарпунёрами, - зачем это мне, бледной немочи из бледной страны? Я просто хочу попробовать нежную горечь чёрной самки из племени мелкоголовых, длиннотелых гепардов; хочу, лизнув медленно и длинно, ощутить на языке этот вкус - вкус члена команды Кусто, поднявшегося из коралловых глубин, вкус новой резины и морской соли, - чёрный вкус твоей кожи.


© Copyright: Игорь Фролов. Републикация этого материала требует предварительного согласования с автором.
Журнал "Стороны света". При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
  Яндекс цитирования Rambler's Top100