поставить закладку

 
  стороны света №9 | текущий номер союз и  
Вероника ЛОССКАЯ
О ЗАПИСНЫХ КНИЖКАХ ЦВЕТАЕВОЙ
Редакция журнала 'Стороны света'версия для печатиВ номер
ВСТУПЛЕНИЕ

Вероника Лосская Вероника Лосская родилась в Париже в семье русских эмигрантов первой волны. Получила образование в Париже, в русской гимназии и в лицее, высшее - в Сорбонне и в Оксфорде. Специализировалась на русской литературе, классической и современной. Профессор emeritus Парижского университета Сорбонны, преподавала русский язык и литературу. Посвятила большую часть своих трудов Марине Цветаевой. Автор монографий о Цветаевой и Ахматовой, а также статей и других произведений о русской эмиграции, о месте женщины в Православной церкви, и т.д. Замужем за богословом Николаем Владимировичем Лосским, вырастила четверых детей. В настоящее время живет в Париже (Франция), работает над новыми переводами Цветаевой и над словарем русской эмиграции во Франции в ХХ веке.
Когда в 2000 м году открылись архивы Цветаевой, исследователи ее творчества не ждали интимно-биографических или творческих открытий. Всем было известно о пропавших рукописях и переписках. Ожидались только уточнения "по мелочам", по определившейся за годы работы схеме: "Цветаева - жизнь и творчество" и "Неизданное".
Осмелюсь сразу, вразрез с установившимися позициями, утверждать, что, по-моему, всем работам по Цветаевой, включая, конечно же, и мои собственные, не хватает одного: синтетического видения, то есть общего взгляда на творчество Цветаевой, во всем его жанровом и хронологическом развитии.
И вот именно с этой синтетической позиции, основанной на работе над архивами1 (без которых такой взгляд был бы невозможен), и над Записными Книжками (вышедшими в Москве в двух томах и теперь выходящими во французском переводе, тоже в двух томах, в Париже2), вот с этой позиции и выявляется парадокс разных подходов к жизни и творчеству Цветаевой в России и во Франции.
В России прославляется сначала запрещенный, а потом, около восьмидесятых годов, вошедший в моду большой русский поэт-женщина: Марина Цветаева. Помнят также и о том, что она писала эссе на разные темы и автобиографическую прозу.
Во Франции, почти одновременно, появляются переводы стихов и позже большая волна переводов прозы, но всегда как "избранное". Почему так? Прозу легче переводить, тем более Цветаеву, с ее сложной ритмикой и не менее сложной системой образов. Таким образом, на французском языке прославляется крупный русский прозаик и поэт-женщина Марина Цветаева. На сегодняшний день, в серии "Неизданное" вышло более десяти томов разных личных документов. Такое огромное количество прозы - у русского поэта! Содержание текстов показывает, что многие из них являются, собственно говоря, не черновиками, а заготовками к публикации. Всем известно, что Цветаева написала гораздо больше, чем по разным причинам было обнародовано при ее жизни. Поэтому и не удивительно, что появление этих томов значительно меняет общую картину ее творчества.


* * *

Когда Записные книжки появились в печати, до них уже были известны: Сводные тетради (1932-1933 и 1938-1939)3, книга Семья, История в письмах (1910-1941)4 и многие тома в изданиях Вагриуса и Дома-музея Цветаевой в Москве, содержащие собрания писем и другие биографические документы. О Записных Книжках можно сделать несколько наблюдений, для начала чисто внешних.
Что касается ранее неизданных текстов Цветаевой, их описание подробно дается во вступлении к двухтомнику Записных Книжек Е.Б. Коркиной, а также в других статьях 5.
История развивается в период с 1913 по 1939 годы. Из 15 книжек почти половина "походные", как их называла сама Цветаева, то есть маленькие карманные; другие - настольные, часто размера школьной тетрадки. Кроме того, добрая половина исправлена и производит впечатление "чистовика", готового к публикации. Другой аналог - "Сводные тетради", которые Цветаева переписывала, приводя в порядок свой архив, до отъезда в Москву (в 1932 и 1939 гг).
Получается, что главная масса книжек двухтомника писалась с 1913 года по 1921 годы, а именно от первой до восьмой книжки включительно, то есть от младенчества Ариадны до отъезда Марины Цветаевой из Москвы. В первой части (от кн.1-й дo 8-й включительно) записи ведутся удивительно регулярно, как дневник, то есть ежедневно, за редкими исключениями. Потом идут более редкие записи и наконец фрагменты, и они менее "чистовые".
В книжки входит все: и житейские наблюдения, и личные чувства автора, и рост младенца дочери, и бытовые подробности, и записки, "чтобы не забыть" - счета, адреса, даты назначенных встреч и т.д. В них наблюдаются и жанровые различия: одни являются настоящими записными книжками, другие переходят в жанр дневников.
Можно еще установить различия содержания, в общих чертах, между разными хронологическими пластами. Начинаются они с острого чувства ревности молодой матери ко всем, окружающим ее дитя. Это первые 4-5 книжек (1913 - половина 1919-го). В них записывается все, что касается развития дочери, а также подробности жизни ее самой. Далее записи касаются "чердачной жизни" в период революции, гражданской войны и жизни с двумя дочерьми в Москве, без вестей о Сереже (1919-1921: с конца 5й по 8-ю включительно). Самая последняя запись марта 1921 г -тоже касается Али (т. 2, стр.262): это ее слова с отсылкой на Евангельский текст о хлебе и камне (Матф. 7, 9-10); Але тогда идет девятый год.
После них, фрагменты связаны с первыми годами жизни заграницей (1922-1923) потом идут записи по годам, но не последовательно - и, наконец, последняя запись: отчет пути из Гавра в Ленинград на пароходе в 1939 г.

Общее, что можно отметить в содержании записей - это тщательность автора, которая отмечалась критиками и раньше, в публикациях переписки Цветаевой - даже по черновикам, как например переписка Цветаевой с Пастернаком6 или в переписанных черновиках дневников, как в Сводных Тетрадях.
Это определенно писательский ход, и я могу согласиться с наблюдением И. Шевеленко7 что, вопреки предисловию к сборнику Из двух книг, где советовалось записывать "всё", она сама строго отсеивала из того, что уже было напечатано. Так и здесь Цветаева опять делает отбор. Читатель Записных книжек понимает, что временами под видом полной отчетности, с целью ничего из жизни не пропустить, автор выстраивает из пережитого новое произведение искусства.
Как только начинаешь читать текст, сразу видишь, что главный персонаж книг и герой всех драм - женщина-поэт Марина Цветаева. Этот цветаевский "моноцентризм" - тоже писательский ход. Это стремление из своей жизни сделать событие, то есть создать свою творческую биографию. Такое отношение было свойственно поэтам "серебряного" века, символистам и вообще "творцам искусства". Тогда литераторы были и художниками, и музыкантами, и каждый творил свое искусство, пользуясь своей жизнью, как материалом.
И я нарочно отступаю от обычной точки зрения на эти тексты как на биографические документы. Я сознательно рассматриваю их как отдельные рассказы, что, как мне кажется, меняет всю картину.
Кроме того, автор в них завязывает драматические узлы и подает их читателю иногда в хронологической последовательности, а иногда в синхронном их развитии.


* * *

Первый узел, конечно - Мать и ребенок: новорожденная Аля дается во всех подробностях своего младенческого существования, с утомительной повторностью - как новый опыт молодой матери. Этот узел в своем широком развитии охватывает весь первый том и добрую сотню страниц второго. Он насыщает все эпизоды жизненностью и плотской тканью. За обеими женскими фигурами, несколько в стороне стоит мужчина - один. Это почти подросток, молодой муж молодой матери, ему тоже дано имя реального человека, из биографии автора.

За ним идут все остальные герои ее последовательных увлечений, иногда один за другим, иногда даже одновременно. Можно только напомнить, что помимо прочих высказываний автора, касающихся физической близости, есть у нее и уже известное из других свидетельств стремление к невозможной любви. Отсюда разнообразные увлечения, например старыми людьми, как Стахович или Волконский, заведомо не склонными к любви к женщине, или отраженные в иных пластах творчества: это то, что я однажды назвала "над-сексуальностью"Цветаевой в жизни и в творчестве.8

Вливается и иная документальность, ибо любое произведение вымысла и воображения всегда строится на жизненном опыте. Почти сразу после своего материнства Марина Цветаева сделала большой шаг в сторону внешнего мира. Благодаря этому шагу, в ее творчество вошли новые события. Это были Россия, Революция и войны, в больше степени - Гражданская, чем Первая мировая. В этом "узле" пишется большая историческая фреска событий, увиденных глазами героини.

Еще один драматический узел - младенец Ирина и трагическое одиночество матери и ребенка на фоне голода и нужды. Это также период творческого неистовства: взгляд переходит, не задерживаясь, от стены к стене, где записаны рифмы и отдельные строчки очередных стихотворений. Потом текст уводит читателя-зрителя прочь от разоренного дома, за стенами которого бушуют разбой и "грабеж".9


* * *

Какое значение все эти "узлы" имели в творчестве Цветаевой - мы уже знаем по многим публикациям. Но и до появления ее посмертных книг, читателям уже были известны некоторые прозаические произведения, построенные на основе этих записей. Например рассказ "Чердачное", описывающий быт в гражданскую войну и вышедший отдельно только после отъезда из Москвы.10
О других автобиографических произведениях, таких, как, например "Повесть о Сонечке", можно сказать, что первые записи были сделаны еще в Москве и именно в том страшном 1919 году, который занимает почти четыреста страниц двухтомника. Например отрывок "Письмо Сереже" вставлен в рассказ "Октябрь в вагоне", записи о службе в советском учреждении "Наркомнац" - в известные "Мои службы".
Следует напомнить, что "Земные приметы" в виде книги, которую Цветаева очень хотела напечатать, были опубликованы только посмертно и впервые в Париже, во французском переводе11. А задуманы они были как отдельная повесть о жизни и быте в Москве, когда Цветаева осталась одна, матерью двух малолетних дочерей. Можно даже предположить, что Цветаева писала эти очерки, продолжая привычку детских занятий или как ученические упражнения, прямо вставленные в текст Записных книжек - подобно тому, как она заставляла свою старшую дочь писать регулярно и записывать в тетрадку отдельные сочинения на заданную тему, о чем сама Ариадна Сергеевна рассказывает в своих воспоминаниях о матери12.
Да, задуманы, да, зарисовки, да, черновики, но вместе с тем - живые рассказы, которые писателю важно было сохранить, живая ткань творчества. Это была та трепещущая жизнь, которую она должна была потом выварить, претворить, преобразить в произведение искусства. А пока это была часть души ее и ее персонажа. И в наши дни, в крупном французском издательстве Сей уже лежит готовая книга цветаевских воспоминаний о семье и о детстве, данных в хронологическом порядке13. Таким образом, через различные французские издания прозы, по ходу осуществления французских переводов и узнаются эти "узлы" в их стройной авторской последовательности. Все эти сведения внимательный читатель может сам почерпнуть из Записных Книжек.
А теперь я хочу обратить внимание на следующий момент биографии Цветаевой.


* * *

Есть в этих двух томах "истории души" молодой женщины ХХ го века одно, центральное место, которое я считаю ключевым во всем повествовании. Это рассказ о том, как молодую героиню посетил однажды писатель, поэт-символист и мыслитель, Вячеслав Иванов.
Героиня очень ждала этой встречи, она рассказывает о своем трепетном ожидании со свойственной ей страстностью.
Дана точная дата: "19го русского мая 1920 г; среда"14.
До этого идет подробное описание предшествующего дня. Точно как у Толстого, когда он решил рассказать о том, как он стал писателем. Тогда он и написал свою известную "Историю вчерашнего дня".
Вся последующая сцена передана с большой тщательностью, не пропуская ни одной детали: ни спинки стула, ни домашнего беспорядка и разорения, ни аккуратных и правдивых ответов на бытовые вопросы Вячеслава Иванова. Но почти сразу устанавливается нечто вроде известной нам по стихам ситуации Учителя и ученика. Ситуация эта знакома самой героине по жизненному опыту беседы с учителем (см. напр. цикл 1921 г "Ученик", включенный в книгу Ремесло) .
И вот, на вопрос Учителя, "Что же Вы пишете? Стихи?" - первое признание героини:
"Я страстно увлекаюсь сейчас записными книжками: все, что слышу на улице, все, что говорят другие, все, что думаю я… " Затем идет интересная беседа двух умных профессионалов. У Учителя больший опыт и он щедро им делится.
Тут и произносятся важнейшие слова Учителя, прошу обратить внимание:
"Вам надо писать Роман, настоящий, большой роман. У Вас есть наблюдательность и любовь, и Вы очень умны. После Толстого и Достоевского у нас не было романа".
"Я еще слишком молода,(а Руслан и Людмила? Пушкину было двадцать лет! А Цветаевой уже идет двадцать восьмой год! - ВЛ), я много об этом думала, мне надо еще откипеть…"
(Вот он, Пушкин: "Прошла любовь, явилась муза")
"Нет, у Вас идут лучшие годы. Роман или автобиографию, что хотите, - можно автобиографию, но не как Ваша сестра, а как "Детство и отрочество". Я хочу от вас самого большого".
"Мне еще рано - я не ошибаюсь - я пока еще вижу только себя и свое в мире, мне надо быть старше, мне еще многое мешает".
И, наконец, те решающие слова, которые меня навели на мое открытие:
"Ну, пишите себя, свое, первый роман будет резко-индивидуален, потом придет объективность" (т. II, стр.170).
Далее, в разговоре с Вячеславом Ивановым, героиня все еще возражает:
"Я боюсь произвола, слишком большой свободы. Вот в пьесах, например: там стих - пусть самый податливый! Самый гнущийся! - он все равно - каким-то образом - ведет. А тут: полная свобода, что хочешь, то и делай, я не могу, я боюсь свободы".
А Учитель продолжает:
"Не бойтесь свободы. Повторяю, свободы нет! - Кроме того, настоящим прозаиком можно сделаться, только пройдя школу стиха".
И далее:
"Для прозаика нужно умение видеть других как себя и себя как другого, - и большой ум - он у вас есть - и большое сердце".
Героиня записывает и свои заключительные размышления. А в конце идет высказывание о том, что женщине трудно написать больше, чем один роман. Но ведь у Цветаевой они пошли, один за другим. И так же, как в стихах она "сама не знала", что она - поэт, в прозе она, может быть, не знала, что она пишет. В другом месте Записных книжек Цветаева еще поясняла: "Я одна с моей большой любовью к собственной душе" (T 1, 178). Это полуцитата из предисловия к третьей публикации "Из двух Книг".
И как всегда, здесь трудно провести границу между доводами героини и глубокими выводами писателя.

____

Теперь я хочу сделать небольшое отступление и рассказать о том, что со мной недавно случилось.
Зная, что Записные Книжки Цветаевой собираются издавать по-французски, я этим летом перечитала уже знакомые мне два тома. А осенью издатель попросил меня перечитать французскую версию, сделать кое-какие заметки и примечания и написать послесловие. Просьба была срочная, вот я "залпом" и прочла французскую версию двухтомника за три дня, то есть, не отрываясь - как еще не так давно читали самиздат, одолженный на одну ночь.
И именно в этот момент для меня открылось то, чего я раньше не знала, не замечала, не видела. А именно:
ВОТ он и есть тот РОМАН, который Цветаева мечтала написать.

И теперь, прочтя в третий раз - залпом, могу сказать, что роман "состоялся"! Более того, роман объективный, несмотря на всю видимую субъективность. "Моноцентризм", о котором было уже сказано, там только на поверхности. На самом деле, каждый читатель найдет и свои страницы, где речь идет именно о нем самом и где все написано специально для него!
Модернизм, авангардизм, постмодернизм? Все это затемняет проблему. Цветаевой свойственна удивительно опережающая век современность, это ее главная характеристика. Она является перед читателем как "Я - творец своего я" или "Я творю свою биографию". В этом и заключается глубокая современность романа Цветаевой. Смотрение в зеркало15, как в так называемой "женской" литературе ХХ века. Это придает бесспорность и убедительную современность и цветаевскому роману, и всему ее прозаическому наследию в целом.

Тут (я имею в виду первые восемь книжек) и любовные интриги на фоне страстного романа с дочерью, тут и эпопея Гражданской войны, тут и жизнь и смерть, творчество, тут вся история души. Это "Исповедь Сына Века" (Мюссе) - или... пожалуйста, вот вам Соня, Анна Каренина, вот и Николенька, Настасья Филипповна, вот Раскольников, Вронский, вот Дядя Степа и даже Павлик Морозов! Они все тут!
Как у Пруста, у Цветаевой воспоминание рождается из предмета, а потом развертывается в стихах и в прозе: это куст рябины, или книжный шкаф в комнате Валерии, или деревья, или ноты романсов. Пруст, в своем многотомном романе "В поисках утерянного времени" отравился искать себя в пережитом. Так и Цветаева с помощью записок о детских словцах дочери, или о заказах платьев и о вечерних своих юношеских нарядах, пытается удержать стремительно убегающее от нее время! Как у Пруста с его фразами длиной в целую страницу, когда ассоциация вызвана детской сладкой булочкой с чаем (знаменитая прустовская мадлен). Булочка воскрешает давнее прошлое, на нем и строится все повествование. Так и у Цветаевой все нанизывается на один образ, то есть на одно предложение с придаточными оговорками .
Это постоянное стремление осмыслить, до-понять, договорить. То именно, что Бродский подчеркивает, когда он объясняет, что Цветаева представляет удивительный случай нагромождения в прозе придаточных предложений. От безумной попытки все объяснить до конца16... И если вспомнить описание любви ребенка к роялю ( "Мать и музыка"), там тоже одна страница начинается со слов "Я его любила", а затем на протяжении всей страницы каждый абзац начинается словами "за то…" Позволю себе продолжить эту мысль: обилие придаточных предложений свойственно также многим стихотворениям, ранним и поздним, как, например, "Моим стихам, написанным так рано" или "Тоска по родине! Давно / Разоблаченная морока!". Они построены на одном дыхании, начинаются фразой, высказанной в первой строчке, и , пройдя скозь многие придаточные предложения, разрешаются только в последней строфе или строчке, ради которой, как она сама объясняла, и писалось все стихотворение.
Но главное не в этом.
Главное в том, что создающаяся в Записных Книжках проза оказывается совсем новой и даже удивительно современной. Цель повторов - не только все сохранить, но и - и это главное - создать иллюзию живой трепещущей мысли в моменьт ее появления. Той Афродиты, живой и прекрасной, когда она только что вышла из пены морской, как в "Камне" Мандельштама, или в его же "Раковине". Цветаева, как Адам - еще в раю, до грехопадения. Она получила от Бога одно назначение. Как и у Адама, у нее одна задача: дать всем животным имена, все живое НАЗВАТЬ, всему сущему, Им - Богом - созданному, придать словесную форму, перевести на понятный язык. Отсюда и все эти платья и платочки, Алины словечки первого тома, этот окаренок-корыто, и горящие угли "девятнадцатого года", и Иринины жизнь и смерть, и Большевик, гладящий героиню по головке, как и вся ее, героини, нескончаемая любовь к жизни, к людям!
Поэтому, как мне кажется, все подступы критиков "цветаеведов" к изучению ее творчества, в течение уже многих лет всегда и обязательно начинаются с истории творческого пути, иными словами с подробного биографического повествования17. И так называемая "автобиографическая волна" ее прозы тридцатых годов во Франции на самом деле определяла подтекст всего ее творчества, начиная с самого раннего. Получается, что без биографии не обойтись, потому что путь самого героя - Цветаевой - и есть подтекст всего ее трагического творчества как поэта и как прозаика.
"Пишите, пишите" говорила она в предисловии к своей ранней книге; так и она сама написала тот роман, который теперь выходит во французском переводе .
И все дело в том, что я, как близорукий специалист, не сумела стать на то нужное расстояние, какое нужно для восприятия картины художника-импрессиониста. То есть, на то расстояние, на котором раскрывается гармония Ван Гога, например. То есть, оторвавшись от отдельных мазков (каждый лепесток подсолнуха надо было сохранить - а они ведь так похожи, каждую травинку) - ничего не растерять из главного! И как существует, как у Ван Гога, обобщающий всю картину, созздающий гармонию и единство целого взгляд художник, так и в Записных Книжках - один герой: это женщина-поэт, Марина Цветаева.
И есть такие, как я, нелепые, хоть и привыкшие к биографиям: ведь уже в прошлом ХХ веке, мы читали прозу Цветаевой с употреблением собственных имен и известных фактов. Мы тогда думали, что нам подаются биографические документы… А оказалось, что эти Записные Книжки, с первой по восьмую включительно - и есть ее первый роман. Так же, как и Сводные тетради. Но о них другой раз.
Вот то открытие, которого мы ждали от архивов и которое теперь нам преподносится.
Теперь, я думаю, со мной кто-то и поспорит.


* * *

Главное возражение против моей догадки о том, что Цветаева в Записных Книжках пишет свой первый роман - это отрывочность стиля, повторы, вязкость ежедневного быта; да и в целом - общее впечатление черновых набросков или "сырой" прозы, мнимое отсутствие отсева.
Зачем же Цветаева так писала?
Во-первых, у Цветаевой есть определенная склонность к афористичности, к стилистической отрывочности. Это, быть может, подсознательное подражание Розанову, которого она почитала, и который так повлиял на все это поколение. Вспомним еще об увлечении Цветаевой дневником Марии Башкирцевой, или о новых открытиях "женской" прозы, как западной, так и русской. У нее самой в ранней молодости была догадка о "романе". Этой афористичностью она создавала иллюзию рождающейся мысли - трепещущей, горячей, настоящей жизни, созданной из глины собственного опыта. Кроме того, записи ведутся на одном дыхании, в едином трепете жизни, а как продержаться на одном дыхании на протяжении тысячи страниц? Вот и приходится разрывать. Она ведь сама писала о том, что не любит стихи, которые льются, а только те, что "рвутся". Это есть у нее и в прозе.
А повторы потом, как мы знаем, выливаются в отдельные рассказы.
Из чего делается роман? Именно из пережитого, крупного и мелкого - и чего-то еще. В поисках этого "чего-то " и пишется цветаевский роман. Как в анализируемом выше разговоре с Вячеславом. Ивановым, Цветаева описывает те преграды, которые она научилась не переступать. Она боится абсолютной свободы, без ограничений вроде рифмы или размера, ограничений ,которые ей хорошо знаком по стихам. Интересно, например, что почти одновременно с описанием разговора с Вячеславом Ивановым, Цветаева в очерке "Отрывки из книги земные приметы" точно так же объясняет свои страхи перед прозой.
"В прозе мне слишком многое кажется лишним, в стихе (настоящем) все необходимо. При моем тяготении к аскетизму прозаического слова, у меня, в конце концов, может оказаться остов.
В стихе - некая природная мера плоти: меньше нельзя"18.

Еще один пример приходит на ум, тоже современный, из американской послевоенной литературы: писатель Дос Пассос. Он пишет роман "США", в технике коллажа, из газетных вырезок, из частных случаев, из романов и слез. И получается картина, точно соответствующая названию - "США". Было уже замечено критикой по поводу прозы Цветаевой, что у нее есть стремление соединять разнородное, именно с помощью коллажа19.
Думаю, что техника коллажа соответствует ее прозе больше, чем стихам, прозе вообще или роману с интригой и с многочисленными узлами, в частности. Иногда, особенно прочтя повесть об ужасающем 1919-м годе, кажется, что цветаевская проза - голое или живое мясо (перефразируя М. Л.Слонима, говорившего о Цветаевой, что это голая душа). Есть еще одно наблюдение, уже современного критика, которое подходит совсем близко к моим выводам. Светлана Бойм пишет (по-английски):
"Есть что-то в самой структуре прозы Цветаевой, что противоречит понятию о "хорошем вкусе" и шокирует литературных критиков. Это выражается в крайнем, "истеричном" и всеобъемлющем субъективизме, которое мешает отличить писание о себе от писания о других. Одно переливается в другое. Критические или повествовательные произведения Цветаевой переходят в автобиографию, также, как ее более формальная автобиография становится критикой или повествованием. Ее проза переходит все приемлемые жанровые границы и не позволяет проводить ясное различие между литературной критикой и автобиографией, прозой и поэзией, фактами и вымыслом, автором и повествователем, человеком и персонажем" 20.

Почему? Да именно потому, что ее ранняя проза, проза дневников и Записных книжек, от первой до восьмой включительно и есть тот роман, который Вячеслав Иванов ее увещевал писать. Она уже тогда, с первых недель жизни младенца Али, и начинала это новое произведение в прозе.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Что же теперь получается?
Может быть, в этом споре "Роман // Не-Роман" мы и подходим к разрешению того парадокса, с которого я начинала эти поиски, почти 70 лет после смерти Цветаевой. Ведь Цветаева в России известна как крупный поэт - первого разряда! Прозу ее русский читатель всегда ставит на второе место.
Во Франции же, из-за недостаточного знания стихов, изданных в переводах небольшими тиражами, она воспринимается французским читателем прежде всего как удивительный прозаик. Воспринимается "роман ее жизни", то есть жизни молодой женщины и матери в России, во время Русской революции и Гражданской войны. ( Ведь, если задуматься, публикации документов из РГАЛИ были, до перестройки в России, просто невозможны, независимо от закрытия цветаевских архивов).
Я отлично понимаю, что русский читатель не может воспринимать Цветаеву иначе, как поэта, я и не стремлюсь к нелепому спору между качеством или величием прозы и поэзии. Я также понимаю, что для французского читателя огромные пласты цветаевского творчества остаются закрытыми - быть может, навсегда. Как мне кажется, только читатели, достаточно многочисленные, как и я, обладающие преимуществом знания обоих языков, могут согласиться с моим новым видением творчества Цветаевой. И стало оно возможным только благодаря публикации Записных Книжек по-французски21.
Этот роман - только часть ее творчества; а ее творчество - это и стихи на русском языке русского поэта, и проза русского прозаика в переводе на все другие языки. И я осмеливаюсь сделать такой дерзкий вывод. Только теперь, благодаря публикации Записных Книжек (1913-1922 гг)22, Цветаева становится, подобно Прусту в его поисках утраченного времени, или Ван Гогу в картине с подсолнухами, или Дос Пасосу в романе США, автором огромной эпической фрески-романа о материнстве и о быте молодой женщины-поэта в роковые для истории России годы. Да у нас ведь так уже было: Пушкин к тридцатым годам XIX века стал писать и прозу - "Повести Белкина", "Капитанскую Дочку". А Пастернак, поэт, является и автором романа "Доктор Живаго".
Добавлю, что Записные Книжки (от первой до восьмой) - действительно первый роман, продолженный в дневнике фрагментами и более поздними рассказами, тогда как " Сводные тетради" Цветаева переписывает, исправляет и готовит к посмертной публикации. К этому еще предстоит вернуться в последующем анализе прозы русского поэта и прозаика Цветаевой. Теперь, может быть, и во Франции, и в России оба образа, наконец, соединятся, и читатель поймет, что Цветаева - крупный поэт и крупный прозаик ХХ века.

______________________________

1 Подробные сведения об архивных данных находятся в примечаниях к изданию: Марина Цветаева, Неизданное. Записные книжки. Москва, Эллис Лак, 2 тома, 2000-2001 составление, подготовка текста и примечания Е.Б.Коркиной и М.Г.Крутиковой. К ним следует прибавить интересные наблюдения доктора наук Каролин Беренже, в ее неизданном докладе "Записные книжки Цветаевой", на студенческом семинаре профессора Катрин Депретто, в университете Сорбонна, Париж, апрель 2007 года, по-французски.
2 В издательстве Syrtes, Paris 2008.
3 Сводные тетради, Москва, Эллис Лак, 1997.
4 Семья, История в письмах Москва, Эллис Лак, 1999.
5 См. в книге Е.Б.Коркиной Архивный монастырь, Москва, Дом-Музей Цветаевой, 2007, "Об архиве Марины Цветаевой", стр. 20-28, а также Записные книжки (цит.произв.).
Всего в цветаевском архиве, хранящемся в РГАЛИ 39 черновых тетрадей, из них 15 под названием "Записные книжки" и 4 тетради, изданные под названием "Сводные тетради"(М; Эллис Лак, 1997).
Хронология Записных книжек:
1). с 1 по 8 писались в Москве (и Феодосии - с 1913 по 1921 г.
9 -- это фрагмент, вырванный листок из записной книжки, с одной берлинской записью 19 мая 1922 г.
10 и 11 -- две чешские записные книжки 1923-24 гг.
12 -- фрагмент, два маленьких листочка, вырванных из записной книжечки, с записью 12 февраля 1925 г., когда она еще не вставала после рождения Мура.
13 -- тоже фрагмент, листок 1932 г.
14 -- французская записная книжка 1932-33 гг., ежедневник на 1933 г.
15 -- пароходная.
(В обзоре, который перепечатан в "Архивном монастыре", на с. 26 я указываю 12 записных книжек, так как конечно не учитывались тогда три фрагмента.)
Сводные тетради --, четыре.
Кроме этого имеются:
12 беловых тетрадей и 43 черновые (Арх.монастырь, с. 24-25, там 16 беловых, ибо присчитывала к ним сводные тетради). (Е.Б. Коркина, из частного письма).
6 См. в книге Mарина Цветаева Борис Пастернак, Письма 1922-1936. Вагриус, Москва, 2004, предисловие И.Шевеленко, стр.6-7.
7 И.Шевеленко, Литературный путь Цветаевой, НЛО, Москва 2002, стр. 55.
8 Марина Цветаева, Труды 1-го международного симпозиума, Лозанна 1982, стр.25 (В.К.Лосская "К будущей биографии Марины Цветаевой").
9 под таким названием, рассказ был включен в неизданную при жизни книгу "Земные приметы", а также ниже и прим.11.
10 в газете "Дни" Берлин,1924.
11 в издательстве Клеманс Ивер, Париж 1987.
12 см Воспоминания А.С.Эфрон в книге Воспоминания о Марине Цветаевой, М.1992 стр. 159.
13 Marina Tsvetaeva. Prose autobiographique. Vol.I éditions du Seuil. Paris, à paraître 2008.
14 Том 2, стр. 165.
15 Статья в Ех Libris 11/X/2007 o книге И Савкиной Разговоры с зеркалом и зазеркальем: Автодокументальные женские тексты в русской литературе первой половины XIX века, НЛО, 2007.
16 И.Бродский о Цветаевой, Москва, Независимая газета, 1997,стр. 67-68.
17 в этом смысле последняя полная монография о Цветаевой И.Шевеленко, (ук. произв.) не является исключением, хотя в первой главе автор подробно анализирует все предыдущие труды о Цветаевой, от которых как она надеется, ее работа резко отличается, своей установкой исключительно на творческий путь. (см. список этих трудов во введении, стр. 9; и примечания к нему).
18 Марина Цветаева, Собрание сочинений в семи томах, Москва, Эллис Лак, 1994, т. 4, стр.527.
19 А.Смит, The Song of the Мocking Bird. Pushkin in the Work of Marina Tsvetaeva, Peter Lang, Berne 1994, также в книге Alexandra Smith. "Montaging Pushkin: Pushkin and Visions of Modernity in Russian Twentieth-Century Poetry",. Amsterdam / New York: Rodopi, 2006, p.298.
20 S Boym, Death in Quotation Marks, Harward, стр; 1991 203.
21 В издательстве Syrtes, Paris 2008.
22 Русское издание 2000-2001, см. примечание 1; французский перевод в издательстве Syrtes, Paris 2008.


Париж, ноябрь 2007

© Copyright: Вероника Лосская. Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
Журнал "Стороны света". При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
литературный журнал 'Стороны Света'
  Яндекс цитирования Rambler's Top100