поставить закладку

 
 ЭДУАРД  ХВИЛОВСКИЙ

СОЮЗ  И 
БЕССРЕБРЕННОЕ ЖЕЛАНИЕ

Одесса      Я сидел в своей комнате у стола, служившего мне одновременно письменным и обеденным. Я купил его, когда вернулся домой после срочной службы в армии. Тогда, по возвращении, каждая вещь в квартире мне виделась удивительной. Это восприятие я сохранил в себе по сегодня. Я провожу за этим столом долгие ночные часы, когда в квартире и во дворе совсем тихо и слышно как из крана капает вода и на первом этаже ворочается во сне сосед. Очень тепло. Тишина какая-то ароматная, пряная. Издалека доносится тихий, очень ослабленный расстоянием звук радиоприёмника. Он ничуть не мешает, наоборот, даже незатейливо усиливает многомерность пространства, трудно уловимую днём. Да вы и сами, наверняка, это испытывали, особенно если бывали у нас летом и помните, что значит поздний июльский вечер в Одессе, когда не шелохнётся ни один листик на наших акациях. Их запах, перемешиваясь с запахами увядающей сирени, доставляет радость тем, кто не спит. Он повсюду. И, конечно, у нас во дворе. Огромная акация, посаженная ещё отцом Жени Шпака, растёт в самом углу возле небольшого забора. Это очень старая акация. Её любят все. В других дворах тоже есть акации, но такая - только у нас. От неё берёт начало поскрипывающая деревянная галерея, которая опоясывает изнутри второй этаж всего дома. Так раньше строили. Галерея объединяла всех жильцов. И поскольку домой было не попасть без того, чтобы не подняться по одной из двух её лестниц, начинающихся у первого этажа, то легко понять, почему все мы связаны между собой. И не только благодаря ей. Когда вы, нащупывая в кармане ключ, шли по чуть поскрипывающим доскам к своей двери, то при всём желании не могли не сказать несколько слов тёте Тоне, которая всегда что-то стирала в большом эмалированном тазу, поставленном на бездействовавшую стиральную машину, или играющим в домино дяде Мише и Янику. Вы смело могли остановиться и говорить с любым из них и полчаса, и час. Темы для разговоров никто не придумывал. Они жили внутри нас. Кроме того, можно было всегда подсесть к их столику, не дожидаясь окончания партии. И не беда, если вы не умеете играть - вас научат. Ну, а если вы не хотите играть из принципа - дело другое. Никто не будет в обиде. Если же вам милее шахматы, то можно в любое время постучать в окно к Абе Арчиловичу из семнадцатой квартиры, и он, не задавая вопросов, выйдет на веранду с шахматной доской в руках. Два плетёных кресла и стол всегда стоят у его окна. Он давно на пенсии. Шахматы - его страсть. Его жена Соня говорит что у него первый разряд. А она всегда знает что говорит. Понятно, что выиграть у этого человека невозможно. Но разве вы для этого стучали в его окно. Смешно, если так. Ведь главное в том, что во время партии вы продолжаете прерванный позавчера разговор. Не имеет значения, чья жена его прервала - его или ваша. Если вы забыли, на каком слове это произошло, - тоже не беда. Дядя Абраша вам всё напомнит и сделает это очень точно. У него первый разряд не только по шахматам, но и по искусству ведения беседы. Скорее всего речь шла о том, показавшемся весёлым всему двору событии, когда младшая дочь старого Мулярчика Леля, которой весной стукнуло целых восемнадцать, официально объявила, что выходит замуж. Старика хватил лёгкий удар. Леля вместе с мамой и старшей сестрой, которая уже замужем, отпоили его крепким чаем с лимоном, и он медленно пришёл в себя. Из их окон ещё две недели доносились громкие голоса, и было не до конца понятно, чья сторона возьмёт. Потом голоса утихли. Все почему-то поняли, что победила Леля. Свадьба была назначена на первое октября. Мулярчик говорил, что в приличных семьях свадьбы устраивали только по окончании сбора урожая. Никто не знал какой урожай он имел в виду в сложившейся ситуации. Начались приготовления. Покупалось то, что положено покупать в таких случаях для свадьбы на сто двадцать человек, включая невиданной красоты белое платье для невесты, привезенное из самого города Неаполя. Двор готовился к предстоящему событию, как к свои именинам. Даже дородная рыжая Мила Шустер, которая жила на первом этаже в одной комнате с четырьмя детьми и племянником, не считая мужа, на всякий случай вымыла свои оконные стёкла. Так продолжалось до самой субботы двадцать пятого сентября, когда Леля, наша дворовая Артемида, снова официально объявила, что её прежнее решение выйти замуж "за этого афериста" было ошибочным и, как выяснилось, "настоящая любовь уже прошла"... Могли бы вы посмотреть на Мулярчика, когда он это услышал! Он сразу забыл сколько ему лет, сбежал по лестнице во двор и начал плясать фрейлэхс! Ему не нужна была никакая музыка - он сам был в тот момент музыкой! Его пенсне сорвалось с насиженного места и упало наземь, не разбившись. Из окон выглянули даже те, кто был занят чисткой рыбы. Его можно было понять и нельзя было остановить. Но что началось потом, когда стало ясно, что нужно будет распродавать всё, что уже было закуплено... Это отдельный разговор, и, видимо, прерван он был именно в этом месте.
     А вот Миша Лисовицкий, сын дяди Коли.
     Если в вашем телевизоре изображение перевернулось вверх ногами или, не дай бог, задымил радиоприёмник, необязательно вызывать мастера из телеателье. Достаточно, проходя вечером мимо стоящего у своих дверей Николая Семёновича, спросить дома ли, как он выражался, "его обуза". Вам ответит через открытое окно сам Миша, который, похоже, раньше вас знал причину поломки и уже готов был приступить к ремонту вашего аппарата. Можете поверить, что лучше чем он, это не сделает никто. Однажды о нём даже писала местная газета. И если вам случайно придёт в голову мысль дать ему за работу трёшку или пятёрку, не вздумайте после нанесенной таким способом обиды снова пройти мимо его окна.
     Простую же "радиоточку" может починить и его девятилетняя сестра Моря. Она ходит в третий класс, играет с куклами и прыгает во дворе через скакалку, сплетенную из разноцветных радиомонтажных проводов. Она не такая дура, чтобы прыгать через скакалку, купленную за восемьдесят копеек в первом попавшемся на глаза магазине игрушек!
     Вот что значит галерея, которая проходит внутри двора по всему второму этажу! Она же - веранда. Она же - продолжение квартиры, где можно, не спеша, поговорить о том, что волнует. В новых домах такого нет. Да и никто из нас не согласился бы в них жить. Я сижу за своим столом, пишу и разглядываю бронзовую настольную лампу с зелёным абажуром, доставшуюся мне в наследство от соседки - старой, доброй тётушки Евдокии, чья дверь была напротив моей. Сейчас в её комнате поселились другие люди. Она прожила восемьдесят четыре года, не зная как выглядят врачи, и только иногда, в конце жизни, прикладывала к пояснице холщовый мешок с разогретым в казанке песком. Это успокаивало боль. Встречаясь со мной, она иногда приговаривала: "Молодой - умрёт, а старый - должен". Глубину этих простых слов я понял уже после её смерти. А тогда... Часы показывают половину второго ночи. Тихо. Душно. Сладко пахнет акация. Я выхожу на веранду. У двери справа от меня сидит в шезлонге собственного изготовления Яков Иосифович. Дядя Яша. Он - старейшина нашего двора. Его уважают здесь все. Даже те, которые недолюбливают. Здесь родился не только он, но и его отец, и дед. Поэтому он знает в этом доме всё и обо всём. Никто не знает точно сколько ему лет. Но он на годы не жалуется и знает всё обо всех с самого их рождения. И не только это. Он знает какой была планировка наших квартир до Февральской революции, что происходило в доме напротив во время Русско-Японской войны, как открыть без ключа любой замок, как выдать дочь замуж, чтобы были довольны и зять, и тёща, что нужно делать, если летом вода не поступает на третий этаж, если врач определил у вашей племянницы неправильное возлежание плода или если у вас лично, не дай бог, водобоязнь. Он знает сколько будет стоить мебель, которую только ещё планируют купить Милочка и Шурик из пятой квартиры, сколько лет живут страусы, кто изобрёл шариковую ручку, как сделать электродуховку, накачать без насоса велосипедные шины, каков курс таиландского бата по отношению к никарагуанской кордобе, кто был любимым поэтом авиатора Уточкина и множество других важных вещей. Он сидит здесь давно и, завидев меня, как бы невзначай, ритуально начинает первым:
     - Ах, чтоб эти чехи были-таки здоровы! И чтоб у них никогда руки не болели!
     Мне эта тема знакома досконально - ведь я тоже родился в этом дворе. Но по сложившейся традиции необходимо делать вид, что слышишь её впервые. И поэтому я, как бы с удивлением, спрашиваю:
     - Что вы имеете в виду, дядя Яша?
     Он, видя мою заинтересованность, продолжает:
     - Ты спрашиваешь, что я имею в виду. Хорошо, я объясню тебе, что я имею в виду. Моя Ася купила мне позавчера на чёрном рынке чешские туфли. Чёрные. Без шнурков. На резинке. Мог бы ты посмотреть, как они сделаны! Они сделаны руками! На них же приятно смотреть! Я уже не говорю про носить. Понимаешь? Снижу кожа и сверху кожа. Мягкая, как шевро, которого теперь нет. А скажите мне, что теперь есть? Они лёгкие, как шлёпанцы. Даже легче. Я их не чувствую при ходьбе. Что может быть важнее для пожилого человека. А такая маленькая страна...
     Всё это говорится, конечно, не для того, чтобы я восхищался чехами. Просто я должен ещё раз понять, что наряду с людьми, которые носят далеко не идеальную обувь, в нашем дворе есть человек, могущий себе позволить носить то, о чём я только что услышал.
     Яков Иосифович неторопливо продолжает:
     - Говорят, мы тоже так можем, если захотим. Может быть... может быть... Может быть, я мало пожил и ещё не всё видел.
     Конечно, люди с золотыми руками есть повсюду. Я вспоминаю моего деда. Простой человек, он сам вытачивал в своей мастерской увеличительные стёкла и потом собрал из них телескоп. Никто из соседей поначалу не верил, что он может приближать удалённые предметы. Но дед никого не убеждал на словах - он просто давал посмотреть в окуляр на Луну. От желающих не было отбоя. Твой дед тоже смотрел. Потом он сделал действующую модель паровоза. Паровик пыхтел и ехал! Ах, что у меня осталось!.. Одни воспоминания... Но должен тебе сказать, что это тоже прекрасно! Меня не мучают страсти, и я очень отчётливо всё вижу. Когда я был моложе, чем ты сейчас, этого не было. Было другое. Я всё время нёсся вперёд. Тогда я не знал, что в конце концов мой конь занесёт меня на эту веранду. Но и с неё мне кое-что видно. Как говорил, показывая пальцем в землю твой дед: "Хорошо, что мы пока ещё здесь, а не там!" Он тоже никогда не сидел, сложа руки. Революция и две войны - это немало. Я понимаю, что вы сейчас энергичнее и видите больше, чем мы. Так и должно быть. Хотя "больше" не значит "дальше", не говоря уже о "глубже"! Я тебе так скажу: человек должен быть счастлив тогда, когда он на своём месте и не занимает чужое. Так говорил моему деду его дед. Это очень важно в жизни. Всё остальное само приложится. Вообще, труднее всего разглядеть то, что валяется под ногами. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь написал о том, что я сейчас говорю... А почему нет? Почему бы не сделать так, как хочет Яков Иосифович? А хочет он не так уж много. Он видел своими глазами царя Николая Второго и космонавта номер один, не говоря уже о прочем. Он ещё может рассказать много чего поучительного молодому человеку, который живёт с ним по соседству, пытается осмыслить жизнь и даже кое-что пишет. Я знаю для чего ты просиживаешь все вечера за столом, но не говорю об этом вслух. Яков Иосифович хочет, чтобы тот факт, что он здесь был и кое-что видел, не ушёл вместе с ним в могилу, а замер где-нибудь в строке... Старые люди говорят, что раньше всё было лучше. Просто всё, что лучше сейчас, мы не всегда хотим замечать. За последние пару тысяч лет в человеке мало что изменилось. Или я не прав? Тогда спросите у того, кто старше меня. Он вам скажет то же самое. Когда ты читаешь книги, разве ты не стараешься найти в недоступном времени то, что не можешь увидеть сегодня? Можешь не отвечать. Стараешься. И то там было лучше, и это интереснее. Но всегда нужно уметь спросить себя: "Для кого?" и уметь найти ответ на этот непростой вопрос. Я даю тебе его: для того, кто умел это видеть! Понимаешь? Умел видеть! Если ты ещё не совсем понимаешь о чём я говорю, я постараюсь разъяснить тебе это. Вот Женя Шпак. Мужлан. Биндюжник. Хотя у него и "Жигули" вместо подводы с конями. Но он добрый человек и работает для своей семьи по двадцать часов в сутки. Это знают все. Но разве к тебе пришла хоть когда-нибудь мысль, что в твоём дворе ты наблюдаешь здравствующего сегодня Беню Крика? Посмотри на Володю Херсонского. Он с детства умел проходить сквозь угольное ушко. Он умудрился, не окончив среднюю школу, поступить на юридический и стать уважаемым начальником. За неполные десять лет он успел три раза жениться, разбить второй жене жене челюсть, купить "Волгу", построить своими руками трёхэтажную дачу и воспитать двух сыновей-головорезов. Ты видишь в нём Беню Крика? А я вижу! И советую тебе тоже видеть.
     А Славик Восьмак - разве он не тот же Колька Паковский? А старик Гилько? Вот он сидит во дворе и играет в домино. А знаешь ли ты, что именно он был командиром того самого отряда Красной Гвардии, который и уничтожил все банды одесских налётчиков. Легендарный дед! Он никогда ничего не рассказывает. Но я здесь не для того, чтобы кто-то мог скрыть от меня своё прошлое!
     А Самуил Тартаковский!.. Это же копия Загурского! Когда его хоронили, двенадцать скрипачей, все его ученики и заслуженные артисты, играли "Мелодию" Дворжака. Разве это можно описать словами?..
     Посмотри внимательно вокруг. Этому дому сто пятьдесят лет. Но и тогда, когда его только построили, летом здесь было так же тепло, и в воздухе стоял точно такой же аромат. Те люди так же радовались и так же грустили... Всё было таким же... Нужно только уметь видеть. Мы и есть персонажи своих книг. Когда я так думаю, мне кажется, что я возношусь над самим собой. И я хочу, чтобы ты тоже испытал это. А для начала сумей увидеть персонаж в Диме Литваке. Вот его дверь. Он ушёл добровольцем в первый день войны. Он вернулся героем и отдал всё, что имел, одинокой Любе Бельской.
     А чего стоит тетя Катя! Её боялись даже верзили с Ближних Мельниц. Она была пулемётчицей на фронте. Любка Козак сгодилась бы ей в дочки. Боже мой, сколько видели эти камни!.. Это же так не просто. И так хочется, чтобы ничего не пропало. Не может быть, чтобы всё ушло бесследно. Должен же кто-то поведать о нас правнукам. Мне кажется, это бессребренное желание. Поэтому я тебе столько наговорил. Я хочу, чтобы всем было хорошо и что бы ты понял, что я тебе сказал.
     Я слушал Якова Иосифовича, и в какой-то момент мне отчётливо показалось, что я понял его.

1966 г.

К оглавлению

БОНЕЛЬ

L'ascete. Picasso      С ощущением себя, вращающимся в склепе по огромной эллиптической орбите, Бонель всегда готовился ко сну тщательно, начиная подход ещё под утренний звон будильника.
     Вечерами вращения он снимал с себя брюки и складывал их на зелёной коже дивана. В рубахе, подходил к книжным полкам, к столу, чтобы поработать в оставшееся до полуночи время. Переписав часть содеянного, он устраивался в кресле у окна, раскуривал трубку и сквозь ароматный дым входил в страницы.
     Потом шёл на кухню, по пути проверяя закрыт ли бронзовый дверной замок, выпивал полстакана шипящей зелёной воды и садился на складной стул. В совершенной тишине дополнялись деталями образы. Откусывал кусочек печенья, делал ещё несколько глотков. Передвигаясь по комнате, пошаркивл мягкими тапочками. Это придавало движениям привкус домашности.
     С балкона был виден охристый дом напротив. В одном из его окон стояла в прошлом известная певица, ныне выжившая из ума дама, знакомая по встречам в магазине полуфабрикатов. Заметив Бонеля, она состроила рожу, фыркнула и, жуя, отошла вглубь комнаты. Он провёл взглядом по другим окнам и, не увидев за ними ничего из тёплой жизни, вернулся к своему месту.
Бонель обладал свойством воздействовать на внутреннее время. Вечером, он его растягивал, чтобы записать то, что вынашивалось на службе. Днём сокращал, чтобы приблизить момент встречи с бумагой.
     После переписки главы он снова подошёл к креслу. На противоположной стороне улицы в темноте нижних этажей разглядел фигуру молодого человека, который стоял не на тротуаре, а на выступе стены под окном бель-этажа, держась за металлическую решётку. Жильцы устанавливали их для предотвращения ожидаемых ограблений своих квартир. В бинокль Бонель разглядел по ту сторону решётки девушку. Молодая пара таким образом беседовала, избегая нежелательного появления юноши в доме.
     Тишина в комнате едва разбавлялась приглушённым звуком радиоприёмника, который Бонель никогда не выключал. Это ободряло слух. Он писал ещё час. Больше затягивать не следовало - завтра рано идти на службу. Если бы не это, он писал бы без оглядки на время, но отправляться в постель и в то же время не прерывать работу было невыполнимо, и он смягчал переход внутренним прослушиванием музыки.
     Жена давно спала.
     Бонель пристроился на краю постели, натянул одеяло на голову, включил в сознании Баха. Чтобы войти в музыку, нужно было устроиться лицом вниз на прохладной полосе простыни, подложив под голову руку. Такты медленно уводили его в комнату играющего на клавесине. Бонель ощущал гения. Он заполнял его мозг. Так продолжалось до перехода в сон, где замыкалось.
     Звонок будильника нарушал картину мира, и обычных движений бывало мало, чтобы это остановить.
     О сочетаниях прошлого с настоящим у Бонеля была написана пьеса. В ней умершая бабушка встречалась на улице со взрослой внучкой, сын - с ровестником-отцом. Улица при этом была разделена по временному признаку, и дети бывали старше родителей.
     После смерти близкого друга у него оставался только Чоран.
     Вхождение в прохладные реалии тяготило.
     Тёплая вода помогала восстановлению сил, разглаживая морщинистое утро.
     Завтрак из творожных сухарей, молотого льняного семени и рыбного паштета дополнялся кофейным напитком, аромат которого значил больше, чем кофе, который в здешних краях был отвратителен.
     Выход из твёрдого дома передавал его неожиданной улице и станции скрежещущих подземных самоходов. Она и напоминала человеческий приёмник-распределитель, и была им. Это усугублялось тяжёлыми решётками, превращавшими её в огромные камеры. Путешественники добровольно лишались воли, проходя через особую вращающуюся железину. Старик, толкавший впереди себя коляску, медлил. Он походил на сослуживца, но не был им. С криками: "Ты знаешь, кто я?" промчались два аборигена. Натянув на глаза шапку и пребольно ударившись коленом об угол, Бонель делал свой шаг за флажки и вступал на путь отчуждения. От знал, что существуют люди, которым это неведомо, ибо они пользовались размеченными наземными путями. Расстояние до них было огромно.
     Самоход грохотал и, пополняясь на станциях всякой публикой, бессчётно подпрыгивал. Перед каждой остановкой он визжал колёсами, и от этого звука сводило челюсти. Остановки походили на гроты с сочащимися сталактитами. Обновление путешественников происходило бесшумно. Общения не было, но молчаливые вопросы глазных яблок и ответы на них иногда проплывали по пространству. Запах веника внутри объёма поездки придавал суррогату затоваренный вид.
     "Ты почему странный такой?" - вопрошала Шапка. - "Молчала бы", - отвечал Низкий. - "Откуда и куда?" - подвывала Грустная. - "Сильно знать хочешь?" - отпиралась Униформа. - "Чего вылупился?" - настаивал Дрозд. - "Кто это ещё вылупился?" - отдавливал Синий. - "Вот бы сейчас!" - предлагала Брючная. - "Давай выйдем!" - не возражал Борзой. - "Пегая!" - кричал Брюхатый. - "Сам сивый!" - бурчала Соска. - "Раздавлю!" - гундосил Пожарник. - "Раздавишь, когда присядешь!" - парировала Лиса. - "Ну и киска!" - причитал Босой. - "Для тебя киска, а для моего идиота - швабра", - мурлыкала Киска. - "Что читаешь, Очкарик? Умный, что ли?" - спрашивала Приёмщица. Бонель не отвечал. Он только изредка снимал взгляды, могущие пригодиться для репродуцирования.
     Наступало погружение в извлечённые из сумки книги. Система двигалась не то день, не то год до станции выхода из подземелья.      Казалось, что служба забирала из жизни двенадцать часов ежедневно, хотя стрелки отмечали их как восемь.
     Совершая необходимые действия, Бонель расходовал на это малую часть внимания. Главное уделялось подготовке вечернего труда. Так он однажды допустил переадресовку банковского чека на внушительную сумму, что повлекло неприятности со стороны управляющего. Тогда он навсегда ввёл для себя двойной внутренний контроль.
     Далее было ежедневное многолетнее:
     "Как выходные?" - "Как выходные?" - "Как дела?" - "Да вот". - "Хорошо". - "Хорошо". - "А ты?" - "Тоже". - "Что тоже?" - "Странно". - "Что странно?" - "Да нет". "Почту уже приносили?"- "Нет". - "Почту уже приносили?" - "Нет ещё". - "Почту уже приносили?" - "Да". - "Отличная работа!" "Что отличная работа?"- "Хорошо". - "Что сегодня на обед?" - "Курица с макаронами". - "Что вчера на обед?" - "Курица с макаронами?" - "Что завтра на обед?" - курица с макаронами". - "Что десять лет тому назад на обед?" - "Курица с макаронами". - "Что десять лет тому вперёд на обед?" - "Курица с макаронами". - "Скорей бы пятница". - "Скорей бы пятница". - "Сегодня пятница". - "Слава богу, сегодня пятница". - "Хороших выходных". - "Хороших выходных". И тебе, и ему, и ему, и ему, и ей, и ей, и вам, и вам, и вам, и всем, и никому.
     Рабочий день заканчивался или уже закончился, и Бонель вершил свой путь домой в обратном порядке. Мест для сидения вечерами не бывало. Он стоял или день, или год, прислонившись к никелированной трубе, и воспроизводил с обратным знаком вечерний набор утренних действий. В какое-то время наступал выход на негнущихся ногах в темноту -ибо дни стояли уже короткие. Нужно было ещё купить еду для ужина.
     После того он вошёл в свои оставленные утром страницы. Кто-то разбил там стакан за то время, что его не было и уже убрал с пола осколки.
     Оставаясь внутри ещё несколько дней или лет, он нечаянно заснул, где из частного разговора узнал, что всё, что он делает, никому не нужно и не проснулся уже никогда.

К оглавлению

ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК

* * *

В 1969 году, будучи студентом, я зашёл по делу к отцу моего приятеля. Пожилой человек всю жизнь проработал мясником на городском рынке. В руках у меня был журнал "Иностранная литература". По окончании деловой части разговора, он взглянул на журнал, который видел впервые в жизни, и спросил: " Что это за журнал?" Я сказал: "Иностранная литература". "Иностранная литература?" - удивлённо переспросил он и не менее удивлённо добавил: "На русском языке?"

* * *

Желая подчеркнуть значимость своего нового увлечения, М. говорил: "Ты не представляешь себе какая это впечатляющая женщина: её бюстгальтер застёгивается на восемь пуговок!"

* * *

Соседка долго сокрушалась по поводу недомогания своей кошки. Её озабоченность передалась окружающим. Наконец, она воскликнула: " Я выяснила что с ней! В прошлый вторник её изнасиловал соседский кот!"

* * *

Находясь в толпе, даже этнически родной, написать симфонию невозможно.

* * *

В голодные 70-е годы, когда в СССР зачастую завтракали ломтем чёрного хлеба с яблоком и чаем без сахара, мечтая о варёной колбасе и представляли себе, как на Западе завтракают огромными бутербродами с копчёной колбасой, чёрной икрой, сёмгой, трюфелями, запивая всё большим количеством кофе и шампанским. Прожив пятнадцать лет в США, перепробовав все сорта копчёной колбасы, икры и прочего, перебывав во всевозможных ресторанах, теперь, ни в чём не нуждаясь, я завтракаю в собственном двухэтажном доме ломтем чёрного хлеба с яблоком и чаем без сахара. Оказалось, что это один из самых здоровых и неосуждаемых обществом здорового питания вариантов завтрака.

* * *

Муж жене: "Ты успеваешь за час испортить настроение на неделю".

* * *

Завидев улыбающегося знакомого, Н., желая "сказать юмор", в течение многих лет никогда не уставал, медленно проговаривать одну и ту же фразу: "Что ты лыбишься, как медный чайник, сто лет не чищенный и сорок лет лежавший в мусорном ящике?"

* * *

Н. часто пил, бил жену и дебоширил в общем коридоре коммунальной квартиры. - От тебя только и делаю что по пять абортов в год!, - сокрушалась она во время очередной ссоры. - Два, - в этот раз спокойно отвечал он. - Пять! - настаивала она. - Два. - Пять! - Три - уступил он, нехотя.

* * *

Когда воскресным утром в мексиканском районе Нью-Йорка просыпаешься от вдруг несущейся на русском языке в раскрытое окно песни "Красные розы", сознание рыщет по сторонам и запрашивает метафизическую подержку извне.

* * *

Думается, не следует торопить время, как бы приближая желаемые события. Оно само обо всём позаботится основательно и необратимо.

* * *

На одном из кладбищенских памятников из чёрного мрамора после имени новопреставленного и названия должности генерального директора крупного машиностроительного объединения, которую он занимал при жизни, была также указана тема его кандидатской диссертации.

* * *

Известно, что на имя Шерлока Холмса и сегодня продолжают приходить письма. Менее известно, что по данным ЮНЕСКО так называемые телевизионные "мыльные оперы" с неослабевающим интересом смотрит сегодня девяносто(!) процентов населения Земли.

* * *

Основатель первого в мире социалистического государства, которому поклонялись миллионы соотечественников, сегодня может рассчитывать только на роль городского сумасшедшего. При этом его место пребывания по-прежнему усиленно охраняется государством, и его кличка, набранная мраморными буквами при входе в его мавзолей находится под защитой Закона. Улица Марксистская, Ленинский проспект в Москве и Ленинградская область с областным центром Санкт-Петербург дополняют этот феномен русской истории.

* * *

Когда я с опозданием в шестьдесят восемь лет узнал о том, что в 1936 году Эмиль Чоран преподавал в лицее заштатного румынского городка Брашов, мне захотелось всё бросить, выучить румынский язык и мчаться на его лекции из Нью-Йорка в Брашов.

* * *

Степень гениальности литературного или любого другого произведения искусства в решающей степени, зависит от уровня информированности оценивающего. Отсюда - коронования, неприятия, переоценки.

* * *

До момента, как она произвольно раскрыла убогость своего словаря и мышления, её фигура производила неотразимое впечатление любой из своих частей. Сразу после неприятности со словарём те же участки тела уже воспринимались мною только как пригодные для приготовления бифштексов.

* * *

Положение Канта о том, что сделать условие опыта, в свою очередь, субстанцией внутри опыта невозможно поставило последнюю малозаметную точку во всём корпусе теологических рассуждений.

* * *

Высказывание Г.К.Лихтенберга: "Что мелко в серьёзной форме, то может быть глубоко в остроумной" вот уже 234 года эффективно поддерживается юмористами всех калибров.

* * *

Дети - цветы жизни.
Эта неоспоримая мысль существует в большинстве языков и культур. Но тогда в соответствии с этим утверждением цветами жизни являлись Калигула, Гитлер, Гиммлер, Мюллер, Менгеле, Эйхман, Ленин, Сталин, Ежов, Пол Пот, Каддафи, Хуссейн.
Фотография улыбающегося шестилетнего Адика Шикельгрубера в матроске и с сачком для ловли бабочек - прекрасная иллюстрация сказанного и безусловный предмет зависти подготовленного цветовода.

* * *

Кто сегодня, в начале двадцать первого века, возьмётся назвать, правого, в во время Курской битвы 1942 года или битвы за Кенигсберг, во время которых с обеих сражающихся сторон было убито несметное число людей? А тогда вопрос был настолько ясен, что даже и не стоял как таковой. В своей правоте не сомневались ни простые солдаты, ни выдающиеся генералы воюющих армий.
В итоге в конце войны воюющие стороны с неисчислимыми потерями вернулись туда, откуда пришли, и непонятно для чего всё это состоялось.

* * *

Думающая часть нации - сколько это?

* * *

"Форменное очковтирательство"… Семантическая нелепость только этой фразы из всего их набора эпохи строительства социализма в СССР практически полностью отражает суть случившегося.

* * *

Не ставя перед собой такую задачу, Надежда Мандельштам создала эпопею равную по масштабу проникновения в суть эпохи и по глубине воспроизведения человеческих отношений "Войне и миру" Льва Толстого. Чтение её "Воспоминаний", которые не имеют видимого начала, невозможно закончить. Текст как бы из ничего возникает и ни во что уходит. Исторический срез времени воспроизведен огромным талантом хрупкой женщины-писателя, историка, философа и величайшего из публицистов, которая никогда бы ни на одно из этих определений не откликнулась. При этом в ряду больших русских писателей она как бы и не значится.

* * *

О постоянном проецировании собственного опыта на все явления психической жизни говорит огромная цепь фактов, начинающаяся с советов, пригодных только для дающего их, его представления об устройстве жизни в других культурных системах в соответствии с уже известной ему и заканчивающаяся уверенным приданием собственных отличительных признаков Создателю.

* * *

Прослышав о "чувстве", американец помещает то, что он под этим понимает, на предметное стёклышко банковского микроскопа, расчленяет ткань явления на химико-биологические составляющие, описывает наблюдаемое, оценивает шансы судебных разбирательств, вычисляет проценты годовой прибыли и налога с возможной продажи полученных данных, заносит их в компьютер, а тот уже легко синтезирует такие товары, как взаимоотношения, браки и т.п.

* * *

Образ отличается от прототипа тем, что мы наполняем его только нужными и приятными нам чертами, растворяемся в их прочтении, внимая только тем областям его, которых нам не достаёт для удовлетворения и, может быть, совершенства.

* * *

Для результативности дел, совершённых с верой в душе, "истинность" веры не имеет ровно никакого значения.

* * *

Постоянно вспоминаю рассказ практикующего врача-психиатра о женихе своей дочери. Молод, красив, статен, обходителен, с прекрасными манерами, отлично успевающий студент - вот только говорить с ним было не о чём ни дочери, ни попытавшемуся исподволь разобраться в происходящем отцу. Он потратил определённое временя на отвлечённые беседы с женихом и профессионально выяснил причину, которую не могла обнаружить дочь. Оказалось, что жених был даже в малой степени, лишён каких-либо обычных человеческих комплексов, страхов, предчувствий, навязчивых мыслей, движений и т.п. Другими словами, по словам доктора, - абсолютно здоровый в психическом отношении индивидуум.
- "Полуидиот", - энергично завершил он.

* * *

Футбольная команда "Спартак" в России… При невероятной аналогии это примерно то же, что футбольная команда "Илья Муромец" в Греции… Поколения людей родились при "Спартаке" и уже воспринимают слово "Спартак", как своё. Примерно то же произошло и с кличкой человека, указанной на московском Мавзолее вместо его фамилии.

* * *

Pусская девушка счастливо прожила в Америке два года в браке с американцем. Случайно встретила парня, с которым дружила ещё в школе в России. Они вспомнили и обсудили свою прошлую жизнь, включая мультики, которые когда-то смотрели вместе, и вроде бы не существовавший вопрос мгновенно решился сам собой: она вскоре разошлась с американцем и вышла замуж за этого парня.

* * *

В России "новых русских" существует выражение "высокопоставленные бандиты".

* * *

В тандеме бытия "богатые-бедные" почему-то только бедные не устают упоминать о том, что жизнь и у них, и у богатых начинается и заканчивается одинаково.

* * *

В огромном книжном магазине со свободным доступом к полкам случайный покупатель, очевидно прочитавший в своей жизни не более двух книг, спрашивает у находящейся в зале продавщицы-консультанта:
- Скажите, у вас есть книжка…
Та мгновенно оценила ситуацию и, не дожидаясь продолжения вопроса, ответила:
- Есть.

* * *

Я не смог выработать в себе уважение к бриллиантам - минералам из минералов - но испытываю его всякий раз при виде заточенного карандашного грифеля, за которым так много и таких гениальных следов.
А оба - углероды.

* * *

Жизненные ошибки молодых, на которые им всегда не преминут указать пожилые, суть напряжённейшая работа по решению задач будущего, работа с машиной времени и огромным количеством неизвестных, работа, в которой "ошибки" есть оборотная сторона медали, без которой она попросту не может существовать. Другое дело, что пожилым до этого уже нет дела, и они могут "нужное" легко скрыть.

* * *

Если я нечаянно наступаю на хвост кошке, жена говорит мне: "Нужно же смотреть куда идёшь!" Если она наступаeт - то то же самое она говорит кошке.

* * *

Если внимательно оглядываться на прошлое, скажем, каждые десять лет, более или менее отчётливо видишь что было с нынешней точки зрения неправильного в поведении. Таких вдумчивых остановок может при неплохом раскладе набраться семь, что мало для улучшения положения. Впечатление такое, что черти наблюдая за нами шутят между собой, говоря примерно так: "Оглянутся пару раз - и сразу же к нам!"

* * *

Думается, одна из наименее читаемых книг в мире - "Критика чистого разума" Канта. И что это доказывает?..

К оглавлению
СТИХОТВОРЕНИЯ
* * *

  Я не знаю, кто жив
за поверхностью ровной листа.
и не знаю кто жид
и погиб за пролётом моста.

  Я не знаю где ты
и что входит в твою немоту,
в простоту и в мечту,
и в отчаянную маету.

  Снова пять замело
безрассудно истраченных дней.
И темно, и светло
на Земле, и так много людей.

  Отзовётся сова,
отзовёшься когда-нибудь ты,
и возникнут слова,
на краю никакой пустоты.

  Скинь же несколько строк
в угрожающе тёмный подвал,
чтобы я ничего
и уже никогда не искал.

К оглавлению

ОДЕССА

1.

И те же голоса. И то же своеволье.
Распахнутых окон печатный силуэт.
Знакомые дома. Знакомое подворье,
Оставившее в долг запомнившийся след.

И пыльный балаган. И пыльные предместья.
Над охристым песком - немеряная синь.
Избитые слова. Избитые известья.
Неутомимый гам и торг - куда ни кинь.

Неповторимый шарм. Неповторимый лепет.
Над каруселью лжи - другая карусель.
Сокрытый в чаще звон. Сокрытый в пене трепет.
И жгучих глаз твоих смеющаяся щель.

2.

В краю, где воздух тихо чист
в объёмах сбывшихся обманов,
напоминает свежий лист
деревьев, подлинностью пряных,

в краю, где с высверком гроза
вдруг повышает голос вдвое
и глаз ночная бирюза
глядит на небо грозовое,

в краю, где воздух тих и чист,
ты видишь в сновиденьях ранних
протянутый с балкона лист
в узорах Бога филигранных.

3.

Полукруглая арка
у входа на пляж "Ланжерон".
Жарко, жарко.
Аккордеон.

Запах юга, волны,
неустанной в своей теплоте.
Мы вольны.
Мы не эти, а те.

Жизнь до школы.
И рядом свои затевают пиры
вкруг акации пчёлы,
сахаристы, быстры.

4.

Там жил Оттон и Зеев жил,
Амалия и Бернардацци,
сам А.С.П. там В. любил.
Сто лет назад там шли "Паяцы".

Там в голубом сеансе сна
звук оперетты раздавался,
и запах рыбы и вина
в траве забвенья настоялся.

Я вырос там и видел дом,
где Любка Шнейвейс проживала
(он ведал больше о былом,
чем мейсенские покрывала),

я исходил весь камень тот
единственными башмаками.
Там пыль мне набивалась в рот.
Я трогал там закат руками.

5.

На невыдуманном просторе
под невыдуманный мотив
тёпло-сине-зелёное море
переходит в овальный залив

с колоннадой стихов на обрыве,
маяком и воздушным мостом,
где в подсоленном ветром порыве
до сих пор мы подспудно живём,

поминая и время удачи,
и музейный таинственный грот.
мы, как прежде, смеёмся и плачем,
искривив, как положено, рот.

6.

Сложилось, сложилось,
и в толще времён
на память сыскрилось
в один медальон

из локонов, лестниц,
оград, фонарей,
деревьев, прелестниц,
прохожих людей,

невидимой мяты,
царапин, горстей,
заплат и зарплаты,
вечерних гостей,

безропотной вести,
жары, ветерка,
трухлявых предместий,
пивного ларька.

Осталось лишь фото
на ровной стене
и что-то, и что-то,
и что-то во мне.

К оглавлению


Эдуард Хвиловский Поэт.
Родился в  Одессе.
Автор нескольких
поэтических
сборников
Живёт в США.

  ПРОЗА
бессребренное желание
бонель
из записных книжек
  ПОЭЗИЯ
я не знаю, кто жив...
oдесса [цикл]
  СЕТЕВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ
СЕТЕВАЯ СЛОВЕСНОСТЬ
ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ
ЛИТЕРАТУРНЫЙ АРЬЕРГАРД 07, 2002
ЛИТЕРАТУРНЫЙ АРЬЕРГАРД 10, 2002
ЛИТЕРАТУРНЫЙ АРЬЕРГАРД 06, 2005      
  • распечатать
  • Литературно-художественный журнал 'Стороны света'
    © Copyright  Эдуард Хвиловский    Перепечатка материала в любых СМИ без согласия автора запрещена.
    Programming and web-design by  Oleg Woolf 
      Яндекс цитирования Rambler's Top100