Ирина Машинская

"Журавлей", написанных Гамзатовым после посещения в Японии известного памятника и одновременно полученной вести о смерти матери, перевел Наум Гребнев, и потом еще исправил Марк Бернес, так что это произведение с многослойной авторской историей. От этого, или от чего-то другого, оно стало в нашем восприятии самостоятельным, как анонимные древнеегипетские стихотворения. В нем уже нет ни биографии - автора или переводчиков, ни индивидуальной поэтики. Собственно, не зная аварского языка, я не могу даже быть уверена, что у Гамзатова таковая была. Ни этнографии или национальной традиции (джигиты стали в окончательной версии солдатами) - а только ширь, печаль, простота, высота. "Журавли" - это уникальный случай эпической элегии.
Я переводила это стихотворение (не песню!) , завороженная медленной торжественноей музыкой его, очерченностью ясного чувства, простого и пронзительного высказывания. Начиная со второй строфы видела, как и другие читатели - клин.
Если есть в этом стихотворении гамзатовское - то это прилагательные.
В первой строфе - кровавых… белых.. И мне хотелось это простодушие сохранить, потому что они звучат здесь не как "горячая любовь и жгучая ненависть"¹, а как народная песня. А потом идут прилагательные тоже немудрящие, но уже свои, домашние: клин усталый, промежуток малый. Этот "малый" особенно трогает: не смирением, а точностью соответствия пространства, вычитаемого на земле пространству, прибавляемому в небе. И это небо - тоже не совсем небо: Гамзатов (или Гребнев, или Бернес) случайно оговорился? "Из-под небес..". Оно, конечно, сверху, с небес - но и из-под спуда небес. Клин под невесомой тяжестью небес над ним - тоже не последняя свобода (потому и окликают)… Я перевела:
" …beneath an evening cloud…"
Я не могу сказать, что перевод мой вольный, но кое-какую волю я себе дала.
Для меня в этом стихотворении самое ценное именно то, что приближается к анонимному, народному, если угодно. Поэтому оброненные на пути перья авторства меня не очень смущали. Переводила я на английский язык, где, как мы знаем, давно существует этот вопрос с рифмами, не вполне надуманный и не такой простой, известная усталость от них. Это связано и с намного более длинной историей англо-саксонской поэзии, и с особенностями языка, в частности, менее гибкого в окончаниях. Но мне хотелось оставить рифму, придающую пятистопному ямбу теплоту. Шекспировский белый пятистопник звучал бы, учитывая смысл высказывания, слишком торжественно. Все клонилось к консонансной рифме, собственно, она возникает тут сама собой, только прислушайся. Дробность английских прошедших времен позволяет чуть разделить планы в интродукции, что-то укрупнить, а что-то дать панорамой. И это нетвердое эхо в первых двух строфах разворачивет звук - оперенья строк раскрываются, как в веере. Или как в арьергарде журавлиной стаи. В третьей - точная рифма, а в последней строфе не просто точная: омонимическая, идентичная. На этом слове оно и закончилось. Так само собой получилоь, что стихотворение заострилось в клин.

From Gamzatov

Sometimes I think that soldiers, who have never
come back to us from the blood-covered plains,
escaped the ground and didn't cross the River,
but turned instead into white, crying cranes.

And since that time the flock is flying, narrow
or wide, or long - and maybe that is why
so often and with such a sudden sorrow
we stop abruptly, staring at the sky.

The wedge is flying crossing every border -
a sad formation, ranks of do-re-mi,
and there's a gap in their open order:
it is the space they have reserved for me.

The day will come: beneath an evening cloud
I'll fly, crane on my right, crane on my left,
and in a voice like theirs, shrill and loud,
call out, call out to those on earth I've left.

___________________________

¹ Название первой книги Гамзатова