Илья Бернштейн Поэт, переводчик. Родился в Москве, вырос в США. Автор книги стихов Attention and Man (Ugly Duckling Presse, 2003)

Переводить бывает приятно и неприятно, в зависимости от того, кого переводишь.

Переводить стихи - значит отрывать их от истории языка, литературной и разговорной, которая их питает и описывать на новом языке то, что осталось. Получаются стихи без прошлого и, следовательно, без будущего. В лучшем случае, они не описываются, а пишутся заново. Это уже не ремесло, а творчество, с помощью всех девяти муз и Аполлона. Можно ли сравнить отношение переводчика к автору с отношением музыканта к композитору? Если перевод понравился, почему бы и нет?

Отношение переведенных стихов, которые сумели отыскать почву и пустить корни в новом языке, к оригиналу - очень туманное.

Недавно я нашел на помойке двухтомник Бернса в переводе Маршака. Открываю и читаю Маршака. Никаким Бернсом не пахнет. Где музыка шотландских речеоборотов? Нигде. Что осталось от Бернса? Не знаю.

Потом натыкаюсь на интернете на маршаковские переводы Шекспира. Читаю с удовольствием - тот же самый Бернс. Затем заглядываю в маршаковские переводы Браунинга - опять он! Это как Якобсон, про которого говорили, что он знает 100 языков, но все они - русский. Подозреваю, что это участь любого переводчика. Если переводчик хороший, как Маршак, или замечательный, как Эзра Паунд, в этом и нет ничего плохого...

В обратную сторону то же самое. Недавно разговаривал с американцем, который любит Мандельштама. Я тоже его люблю и перевожу. Он мне говорит: американские поэты любят читать Мандельштама для вдохновения, потому что его стихи бессмысленно начинаются и бессмысленно кончаются, выплывают из ниоткуда, уплывают в никуда, непонятно зачем. Я: прямо так? Он: конечно, а я сам больше всего люблю его последние стихи, из Воронежа, потому что они такие прозрачные, понятные, простые.

Но переводы все-таки зачем-то читают, вдохновляются ими - а кто станет с этим спорить? - и самое главное, за них платят - и ничего плохого в этом я тоже не вижу.

From Osip Mandelshtam

Tristia

I have mastered the art of departure
In bareheaded sorrows of the night.
The oxen chew, the anticipation continues -
The city vigil is in its final hour.
And I honor the ritual of those cock-crow hours
When, lifting the weight of a traveler's grief,
Tear-stained eyes looked into the distance
And a woman's laments mingled with the singing muse.

Who can say, when hearing the word "departure,"
What kind of separation we have in store?
What does the rooster's cry foretoken
When a light burns in the acropolis?
And at the dawn of some new life,
While an ox lazily chews its cud in the stall,
Why does the rooster, herald of a new life,
Beat his wings on the city wall?

And I admire the custom of spinning -
The flitting spindle and the humming loom -
Look, here comes barefoot Delia already,
Like swansdown flying at us!
Oh, our life's meager foundation,
How scanty is the language of joy!
All has already been, and all shall be repeated,
And only the moment of recognition is sweet.

Let it be so: a small transparent figure
Lies on a spotless platter of clay,
Like a spread-out squirrel pelt.
A maiden leans over it and studies the wax.
It is not for us to tell fortunes about Erebus.
What wax is to women, bronze is to men.
Our lot is cast for us only in battles -
While they in telling fortunes end their lives.

1918


*  *  *

I was washing in the yard at night.
The firmament was brilliant with rude stars.
Starlight lay like salt upon the axe,
The barrel cooling, filled up to the brim.

The gates are tightly shut and locked,
And the earth is stern and conscientious.
No foundation is likely to be found
As pure as the truth of a fresh canvas.

Like a grain of salt, a star melts in the barrel,
And the cold water grows blacker -
Death grows purer, misfortune saltier,
And the earth more terrible and truthful.

1921


*  *  *

For the rattling glory of ages to come,
For the high tribe of men,
At the feast of the fathers I have forfeited my cup,
And my joy, and my honor as well.

A wolfhound-age leaps up on my back,
But I am not a wolf by blood.
Better stuff me inside the sleeve, like a hat,
Of the coat of Siberian steppes...

Let me no more look at the coward, at the mire,
At the bloody bones in the wheel,
Let the blue foxes blaze the whole night through
In their primordial beauty for me.

Lead me into the night, where the Yenisei flows
And the pine tree reaches the star,
Because I am not a wolf by blood
And only an equal will kill me.

17-18 March 1931, end of 1935