поставить закладку

 
  СТОРОНЫ СВЕТА №3 / текущий номер СОЮЗ И  
Драгиня Рамадански
ПОДМЕНА ПОДЛИННИКА
О переводе Дневника М. Башкирцевой. Сербия, зима 1993 - 1994
версия для печати    

Драгиня Рамадански Драгиня Рамадански, переводчик с русского и венгерского языков. Родилась в 1953 г. в сербском городе Сента, окончила филфак Белградского университета.
Кандидатская диссертация по теме "Конструктивные особенности прозы В.В.Розанова", докторская - "Пародийный план романа "Село Степанчиково и его обитатели". Переводила стихи Михаила Кузмина, Марины Цветаевой, а также Иосифа Бродского и других современных авторов.

         Мария Башкирцева, несмотря на то, что она жила, творила и творческую славу стяжала на Западе, прежде всего - носитель русской культуры, русской ментальности, а главное, она - человек русской судьбы. Однако это устоявшееся реноме не стирает налета иностранности и космополитизма; последние, наоборот, прибавляют Башкирцевой элегантности, вместе с тем как бы подчеркивая её русскость.
Кроме прочего, вопрос тут ставится чисто технический - с какого языка переводить франкоязычный Дневник, прошедший сквозь столькие редакторские руки, но сумевший остаться русским за пределами услужливого французского. Сделав относительным понятие родного языка, Дневник, устремляясь к экспрессии как таковой всеми возможными и невозможными средствами, вплоть до надъязыковых, смещает акценты над такими понятиями, как подлинник и перевод.
Среда, в которой творила Мария Башкирцева - сама жизнь, и резоннее всего переводить эту разросшуюся писанину как жизнь велит. Её Дневник выше всех правил и всяческой рутины, включая рутину экзистенциальную, идеологическую, жанровую, да и филологическую тоже.
Дитя среди взрослых, больная среди здоровых, творец в окружении людей, далеких от творчества, женщина на мужском поприще, русская на чужбине, чужая на родине, аристократка в мире демократических брожений... Щедрая расточительница своих даров, игривая участница удручающего гандикапа, вопреки, а может и благодаря безвременной смерти, стала торжествующим художником неслова.
Проведя глубоко психологический эксперимент, она победоносно выставила свою жизнь на всеобщее обозрение, воспользовавшись беспомощным диалектом школьной программы, домашнего воспитания, эпистолярного лепета обязательного культурного общения. Не без милых излишеств, ляпсусов linguae, memoriae, и calami, но зато со многими другими достоинствами в довесок! Если бы только во всех салонах, во все времена и эпохи её ждала слава, которую она так любила...
По воле случая, сербская публика получила возможность познакомиться с Дневником во время печально известного противостояния с Западом, в начале девяностых годов минувшего века, после введения международных санкций против Сербии. Решительно и драматично, из тьмы запасников одной провинциальной библиотеки выплыл айсберг уже переведенного на русский язык Дневника, недатированное приложение к Иллюстрированной России, с дореволюционным шрифтом, с восторженными отзывами писательницы о стародавнем - на исходе 19 века - сербском сопротивлении восточным захватчикам, с идеями, уступившими место вынужденной, несправедливой обливиозности.
Обливиозность, это от oblivio. Состояние, когда вас заставляют забыть, некая вынужденная забывчивость, размытость очертаний, индифферентность, рассеянность. Вот вам смертельная инфекция из трюма заморского зачумленного корабля. С год я переводила, все листала, залистывала отравленную Книгу (при свечах, электричество отключалось). Почти ослепла, оглохла. Все башкирцевские симптомы были налицо.
Есть такая ядовитая мстительная пыль, которой пользуются книги в недобрые минуты. Книга эта преславная, любимая многими ценителями (В. Хлебников, скажем, считал её уникальным явлением мировой культуры), не одно десятилетие лежала в забвении, во мраке цензурного запрета. В советской России на то, наверное, были свои причины (после 1916 её переиздали только в 1991, а в сравнительной полноте - в 1999 году). У сербов рыльце тоже в пушку. Со времен резолюции Информбюро на любую русскую книгу в библиотеках смотрели недоброжелательно, с подозрением. Больная книга больного автора в таком больном мире!
Библиотекарям хорошо известна та книжная зараза, не раз впрочем описанная беллетристами, когда при неблагоприятных условиях книга становится смертоносной и, не различая врагов и не щадя своих поклонников, поражает читателей смертельной инфекцией. Но тут важно другое.
В переводе Дневника с уже существовавшего русского перевода из той самой библиотечной книги не было конформизма, а наоборот, был выпиющий нонконформизм, была поэтологическая верность замыслу Дневника. Перевод на сербский наверняка никогда и не состоялся бы ни с французского подлинника (приобретшего статус дневниковой документальной окололитературной прозы, покачивающейся на волнах различных теорий, включая феминизм), являющегося всем чем угодно, только не шедевром французской словесности, ни с появившейся к тому времени глянцевой, новомодной русской ипостаси Башкирцевой, не будь той -- во время санкций - встречи с Книгой-беженкой, азиланткой и затворницей, потерпевшей караблекрушение доксы.* Работа над переводом шла под знаком поклонничества и жертвенности. Надо было действием выправить ту псевдо-доксию. За право такой "подмены оригинала", и русской и сербской культурой очень уж дорого заплачено. Дело в том, что статус произведения русской словесности в данном случае получило иноязычное произведение непонятно какой словесности и словесности ли вообще.
На такое нестандартное решение повлияла и блеклая лиловая печать, "Библиотека русских беженцев" на шмуцтитуле и выспренние интеллигентские nota bene на полях книги. С ней, давно зачитанной до дыр, беседовал её прежний русский владелец, захвативший её с собой на Запад, как икону, трофейную саблю или фотографию спешно покинутого особняка.
Перевод получил право существования как перевод с книги, обросшей историей, социологией, биографией и тайной, книги, написанной под знаком смерти и женственности, созвучной её подлинной партитуре, горячо и горько вторившей её написанию и прочтению, её судьбе.


__________________________________

* В смысле: место данного автора (опуса, явления), подлинное или нет, в некоторой устоявшейся, оценочной табели о рангах. Скажем, в истории литературы. Слава. Но тут бывают драматические смещения. Например, списки librorum prohibitorum . Или - (пост)советская читательская ситуация в России. Я всегда интересовалась поэтической славой, с уклоном в маргинальных авторов и их произведения. Переводчику всегда интересно творчески повлиять на ту самую табель.

© Copyright Драгиня Рамадански   Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
© Copyright журнал "Стороны света"   При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
НАШИ ДРУЗЬЯ И ПАРТНЁРЫ
МОСКОВСКИЙ КНИЖНЫЙ ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН ЗОНА ИКС
 поиск в Зоне ИКС:
  Яндекс цитирования Rambler's Top100