добавить в избранное  

 ВАЛЕРИЙ ЧЕРЕШНЯ

  

  СДВИГ

    
    
    ***
    
    Если шторы раздвинуть - увидишь лес,
    Если лес раздвинуть - увидишь море:
    Что-то детское в этом движении есть.
    Примиряющее со злом,
    Успокаивающее в горе.
     
    Так и стоишь, словно кто-то позвал, у окна,
    Напряженным чутьем раздвигая преграды,
    Добираясь до дали последней, до дна,
    За которым Ничто,
    Голый гул водопада.
     
    Этой терке пустой только время тереть,
    С тонким абрисом дней,
                            с бабушкиным изумленным идиш...
    Если жизнь раздвинуть - увидишь смерть,
    Если смерть раздвинуть - увидишь...
    Увидишь.
     
    ***
    
    Дерево
     
    Послушай, невозможно написать,
    Как дерево... послушай, невозможно,
    Оглянешься, вздохнешь неосторожно
    И можешь вновь и вновь припоминать
    Тот город маленький от дома до вокзала,
    Сухую пыль, песчаную дорожку
    И дом пятиэтажный, где стояла
    Такая тишь, как у лесной сторожки,
    Где в полутемной комнате жужжала
    Большая муха, тыкаясь в подушку,
    Где мы с тобой раздетые лежали
    Не только потому, что было душно.
    А ближе к вечеру, на узеньком балконе,
    Ты пробавлялась болтовней ненужной,
    И был вдали пейзаж, как у Джорджоне,
    Окутан синей дымкою воздушной.
    Я понимал и чувствовал вполсилы,
    И нас оставил ангел наш, хранитель, -
    Собрались тучи и заморосило...
     
    И вот тогда я дерево увидел.
    
     
    ***
     
    Бог дарует тихую обитель,
    Ясный день, нежаркую погоду,
    Трезвый ум, способность ярко видеть
    Раз в году, и реже год от года.
     
    Вот и мне, быть может, на неделю,
    Осенью, порою листопада,
    Достается райское безделье,
    Золотая соразмерность взгляда.
     
    Достается комната в три роста,
    Зеркало в витой старинной раме;
    Зеркало бесчувственно и просто
    Отражает прожитое нами:
     
    Пастушка с пастушкой на салфетке,
    Пианино, море с облаками,
    Женщину, грустящую в беседке,
    Мальчика, играющего гаммы.
     
    Мальчик полон страхов и печалей,
    Он боится смерти и болезни,
    Он не видит смысла в том начале,
    Что со временем сотрется и исчезнет.
     
    Я не трону женщину в беседке,
    С ней и так все было слишком сложно,
    Пусть сидит в своей зеленой клетке, -
    Есть стихи, в которых все возможно.
     
    Можно очутиться в прошлой жизни
    Так, как очутились эти двое,
    Замогильный запах жухлых листьев
    Их приводит к счастью и покою.
     
    Путь ведет скрипучим черным ходом,
    Длинной итальянской галереей
    В комнату, откуда мальчик родом,
    Где стоят шкафы, как иереи.
     
    Грузным соглядатаям зачатий
    И смертей в дряхлеющей квартире, -
    Что им скрип продавленной кровати,
    Тонкий вскрик живого в  этом мире?
     
    Комнаты предутренние тени -
    Отпеванье по ушедшим и пропавшим.
    После стыдной суеты забвенья
    Прошлое становится всегдашним.
     
    В этом дар твой, тихая обитель,
    Строгий смысл за легкою игрою,
    Словно кто-то обделил или обидел
    И потом одаривает втрое.
    
     
    ***
     
    Послание
     
    Я вижу город в сумерках рассвета,
    Там все, что я люблю, просветлено
    Туманом: признаки исчезнувшего лета,
    Деревья, улицы, ты и твое окно.
     
    Я вижу комнату твою в мерцанье
    Еще не начинавшегося дня,
    Твой перепуг при раннем просыпанье
    И слезы от навязчивого сна.
     
    Тебе приснился сон томительный и блудный,
    Где все, как в жизни, и с таким трудом...
    Я счастлив, что тебя спасает утро.
    Я вижу, как лежите вы вдвоем.
     
    Я вижу вас с такою явью света,
    С какою странник - снег на пустыре.
    И ты, своей неверностью согрета,
    Спокойно засыпаешь вдалеке.
     
    ***
     
    Секстины
     
    И нам слегка знакома та страна,
    Свободная безвыходного сна,
    Во всей своей великолепной сини;
    Там вечно длятся эти небеса,
    Там точно сопоставлены веса,
    Ее писал задумчивый Беллини.
     
    Мы потому ее и узнаем,
    Что сколь бы ни был длителен содом,
    Он выгорит дотла и - перестанет;
    И окоем, очерченный окном,
    И сумерки, творящиеся в нем,
    Натруженным глазам твоим предстанут:
     
    Возможно ли, чтоб воды так текли,
    Чтоб так над ними горбились мосты,
    Чтоб мир тебе такою щедрой данью
    Давался без прикрас и суеты,
    Возможно ли... так тихо скажешь ты,
    И в голосе твоем почти страданье.
     
    Ты - блудный сын, которого влекло
    Наружное пространство, что легло
    Невыразимо грустным расставаньем;
    Ты смотришь сквозь прозрачное стекло:
    Стекает капля, поднято весло,
    И ты согласен с этим расстояньем.
     
    ***
     
    На слишком близкое, слишком близкое
    Я подошел к тебе расстояние,
    Все расплывается, сердце стискивает,
    Бог весть откуда это сияние.
     
    И ты прекрасна ли, я ли выдумал, -
    Что за бессмыслица слов двоящихся!
    Из прошлой жизни я время выломал
    И вставил шарфик твой, в ветре длящийся.
     
    И вставил шаг твой, навстречу льющийся, -
    Взаимность тела и тяготения,
    И невесомое тех дней имущество:
    Дрожанье воздуха вослед движению.
     
    ***
     
    Так расскажи когда-нибудь себе,
    как ты бывал в приюте престарелых
    актеров.
                Розовым младенчеством их спелых,
    печеных лиц приближен был к судьбе
     
    живущих - лицедействует беда:
    маразм с горчинкой благородной речи,
    "заслуженных" морщинистые плечи,
    цветник, паркет, - все правильно, - судьба
     
    недаром нас приводит в тесный клан
    отживших жизнь восторженно-невинно,
    где смерть, как малолетний хулиган,
    скорее ищет повод, чем причину,
     
    чтоб посетить кого-нибудь из них
    (а остальные робко затихают);
    я знаю только то, что вижу, знаю,
    как дорог мне колеблемый тростник
     
    и эти окна, вымытые чисто,
    с великолепной осенью слезливой.
    И глаз старухи перезревшей сливой
    глядится в умирающие листья.
     
    Мы смертны. Нас не любят или любят.
    Мы радуемся. Нам бывает страшно.
    Господи, как все это неважно,
    когда, вздохнув, снимают на ночь зубы.
     
    ***
     
    В моей чернильнице давно живет паук,
    И я тихонько трогаю рукою
    Тончайших нитей серебристый пук,
    Осыпанный чернильною мукою.
     
    Здесь целый мир, засохшая страна,
    Где есть хребты, долины и вулканы,
    Прекрасный мир, без цели и творца,
    Он так похож на мой, что даже странно...
     
    ***
     
    Дебил
     
    Он прячет лицо и воет, -
    Так страшно летит электричка!
    И тьму за окном успокоит
    Лишь запах пальто сестрички.
     
    И мы изъясняемся трудно,
    И нас утомила дорога,
    И мы, в нашей тьме беспробудной,
    Дебилы Господа Бога.
     
    ***
     
    В поезде
     
    1
    Мальчика сальные пальцы
    Пористый мнут пирожок.
    Вагонные сонные лампы
    Катают на лицах желток.
     
    В недрах дремучего зверя -
    Тучной и тягостной тьмы -
    Поезд нору свою сверлит.
     
    Храпящих раскрытые рты
    Качаются мерно и мертво.
    Трудно любить подряд
    Желаний их воздух спертый,
    Каждого душный ад.
     
    Ритм этот странный, рваный...
    В тьму, словно в смерть, смотреть.
    Но туда еще рано, рано,
    Жизнь еще надо терпеть.
     
    2
    Вислая нить проводов
    Тянет свое вдоль окна,
    С горькой покорностью вдов
    Вниз опускаясь и на-
    Верх выбираясь опять,
    Вкось полосуя пейзаж...
    Что у живущего взять,
    Кроме прорех и пропаж,
    Кроме осенней земли
    В комьях тяжелых, буграх,
    Кроме безумной семьи,
    В прах разлетевшейся, в прах.
     
    ***
     
    Без меня
     
    Золотистая моль в вечереющей комнате вьется,
    Пропадает за шкафом, взмывает под потолок,
    И к окну подлетая, с лучом золотистым сольется
    В ослепительный трепет, 
    в сплошной светоносный поток.
     
    Там, где нет никого, как легко попаданье!
    Мир, в котором изъяты сомненье, надежды и боль,
    В пустоту излучает свое золотое сиянье
    И находит, находит свою золотистую моль.
     
    ***
     
    Выход - в безумие, нет, в бормотание,
    В рваную, глупую, жалкую речь;
    Вот она, тихая, с небом братание, -
    Зимнего холода синяя течь.
     
    Вот она, складная, ложь во спасение, -
    Низка стекляшек в обмен дикарю;
    Косная, темная, во искупление
    Чуткости зряшной, пригодной зверью.
     
    ***
     
    Тот край, где чувственным узором
    Зной зыблет жаркие границы,
    И переливчатым пробором
    Проходит ветер по пшенице.
     
    И берега сползают к морю,
    Как раб к ногам, прося пощады,
    И словно ропот в древнем хоре,
    Листвы взволнованное стадо.
     
    Но вот, - гроза. Потоки между
    Лопаток улиц взбухнут вскоре, -
    То мокрый город, сняв одежду,
    Ее выкручивает в море.
     
    А через час - закат лимонный,
    Опять светло, омыто, людно.
    Так улыбается спасенный
    Улыбкой вымученной, чудной...
     
    ***
     
    Ломая лед по кромке мерзлых луж
    На берегу холодного залива,
    Ты обнаружишь, что не так уж чужд
    Гармонии смирения и нужд
    Родимых книг: Екклезиаст и Иов.
     
    Та женщина, с которой всякий раз
    Был внове мир, которая преступно
    Тебя в уме держала про запас, -
    А ты смотрел до онеменья глаз, -
    Теперь почти всегда тебе доступна.
     
    Но что тебе теперь, - тогда, тогда...
    Взамен невыразимо трудной страсти
    Снисходит поздней мудростью строка:
    Дарить нам счастье надобно пока
    Оно для нас еще немного счастье.
     
    И понуждая памятью те дни
    Озвучить снова шелестеньем платья,
    Овеществить прорехами скамьи
    С застрявшим сором, и ее в тени,
    Ты ничего не чувствуешь, - проклятье!
     
    Но это было, я ее любил!..
    И оглянувшись, чтоб найти приметы,
    Ты натыкаешься на этот поздний пыл
    И вздрагиваешь - ты ли погасил
    Блеск этих глаз, сиявших прежде светом?
     
    ***
     
    Город спускается к балке,
    Прыгает в темень ночную
    и выбирается жалкой
    горстью домишек вслепую.
     
    Свет, проплутавший, как сыщик,
    в путаном лепете листьев,
    тонкими струйками прыщет
    на кукурузный булыжник.
     
    Тепло. И спиною жмется
    тень в закромах подворотен.
    Городу что-то неймется,
    он, как потерянный, бродит.
     
    Нервно сжимает запястья
    ветвей и тасует листья
    город - свидетель несчастья
    и сатанинского свиста.
     
    И, находившись до лая
    псов дворовых, затихает,
    в светлеющих пальцах сжимая
    окраину, белые хаты.
     
    ***
     
    В дождливый день читать роман
    С неторопливою завязкой,
    Где кто-то полюбил мадам
    И нагло хвастает подвязкой...
     
    Пока мадам готовит месть,
    Влюбляя юношу обманно,
    А юноша спасает честь
    Высокородного болвана,
     
    Я так живу, как будто лет
    Мне впереди безумно много,
    А прошлого в помине нет, -
    Есть я за пазухой у Бога.
     
    Есть ровный безмятежный плач,
    Дождя пузатые колеса;
    Есть нервный суетливый ткач -
    Судьба, к которой нет вопросов.
     
    Осуществится ли обман,
    Которым полон воздух влажный, -
    Как, чем закончится роман,
    Мне, в сущности, совсем неважно.
     
    ***
     
    Воспоминание
     
                                             Брату
    На рейде веселятся корабли,
    Осенней мухой небо цепенеет,
    И праздник синего и красного: Дюфи.
     
    То мелкий дождик по бульвару сеет
    И с черных веток редкие листы
    Мгновенным махом подчистую бреет,
     
    То солнца неподвижные лучи
    Легко и просто землю утешают
    Холодной ласкою, не трогая почти.
     
    Такое равнодушие вселяет
    Последнюю отвагу в тех, кто сир,
    Поскольку справедливости не знает
     
    Природа, - вот, устраивает тир:
    Порывы ветра наугад пуляют
    По горизонту нищему, как Ир.
     
    Так осень властвует.
                                        И побуждает
    Меня создать такой широкий мир,
    Какой и в ней самой едва ль бывает.
     
    ***
     
    После смерти
     
    1
    Уходи умирать на забытый чердак,
    Забирайся под кровлю, заползай под пиджак,
    Подбери свои ноги к плохому лицу,
    Замыкайся в себе, ощути теплоту.
     
    Не увидишь усталых, растерянных лиц,
    Оплывающий свет, закипающий шприц,
    Не услышишь мышиной возни у одра,
    Только ужас нахлынет, как дождь из ведра.
     
    Все. Не нужен тебе ни обет, ни зарок.
    Только здесь ты почувствуешь, сколь одинок.
    И впервые не нужно об этом сказать:
    Слишком плохо тебе, чтобы снова начать.
     
    Отпусти свою память и все, что прочел,
    Все, что верил - не верил, справедливостью счел,
    Лишь бы весь этот хлам позабыл, как не знал,
    Невозможный вопрос возле губ не дрожал.
     
     
    2
    И я в пустую комнату вхожу,
    На улице пустой глотаю воздух,
    Какую-то нелепицу твержу
    Невесть о чем: о кладбище и звездах.
     
    И невесом, как порченный орех,
    И к делу так же точно не пригоден,
    С ненужной лаской понимаю всех
    И от любви единственной свободен.
     
    И все кому-то нужен, а зачем?
    Смерть вовсе не страшна, но след ее пребудет
    Попыткой свыше сил постигнуть этот день,
    Когда не будет нас, и ничего не будет.
     
    3
    Еще страшней и одиноко,
    И на губах смиренья привкус:
    Твой мир - всего один из многих,
    И вовсе он не в центре мира.
     
    От всемогущества - ни крошки,
    Утерян взгляд судьбы особой,
    Отметившей тебя с рожденья,
    И ты никем не опекаем.
     
    Ты можешь быть, и можешь не быть,
    И, согласись, совсем случайно
    Ты в этой осени печальной.
    Природы жесткое молчанье:
    Ну что ж, живи, ты не мешаешь.
     
    Свободней нищих и погоды,
    Ненужней луж и павших листьев,
    Мне так впервые без надежды,
    Без праздников и перерывов.
     
     
    4. 2 ноября 1976
    Сегодня здесь случилась смерть старушки,
    и, тупо глядя в отсвет фонаря,
    держа унылую больничную ватрушку,
    я вспомнил: ровно год, как нет тебя.
     
    И, понимая бесполезность даты
    (что мертвому, в его пустой судьбе,
    чередование рассвета и заката!),
    я пробую не думать о тебе.
     
    Ведь память, распуская свои перья,
    родное застит: обреченность глаз
    и то прекрасное, по сути, недоверье,
    с которым ты выслушивала нас.
     
    За ним уже проглядывало что-то
    превыше наших страхов и рутин,
    бесстрастное, как чуждая природа,
    к которой ты была на полпути.
     
    И что уж говорить о нашем вздоре
    из утешений, доводов, молитв!
    ("Кого ебет, мой друг, чужое горе", -
    сказал мне одинокий инвалид.)
     
    Как ты боялась приближенья ночи!
    И я, когда поверил, что умру,
    смотрел в ее живое средоточье,
    в оконную дичающую тьму.
     
    Я различил корявый древний тополь,
    за ним неясный, призрачный завод,
    а дальше, как сказал поэт, Петрополь
    вставал из гиблых и глухих болот.
     
    Я всматривался в "чудище огромно",
    не понимая, для чего я здесь,
    достаточно свободный и бездомный,
    чтобы считать своей любую весь.
     
    Когда от свернутого свитка ночи
    остался след темнеющей каймы,
    я все еще всерьез себя морочил,
    пытаясь быть хозяином судьбы.
     
    И тут же сладко понял: я не волен
    крупицы ни прибавить, ни отнять,
    не потому, что чем-то обездолен,
    а потому, что нечего менять.
     
    И, подтвержденьем вспыхнувшей догадки,
    чертя холодную и ясную дугу,
    взлетали птицы с угольной площадки
    на голую фабричную трубу.
     
     
    5. Видение
    Я в смерть вошел, как входят в переход
    подземный станции метро конечной.
    Теперь я буду в этом мире - под
    невероятным вашим - и навечно.
     
    О Господи, теперь ни "под", ни "над",
    ни "я", ни "вечно" не имеет смысла.
    Пространство - это там, где сад,
    и время только мысль простая. Числа.
     
    Здесь хорошо, как хорошо дремать
    в вагоне - ни добра не ждешь, ни худа.
    О, только бы никто не стал смущать
    виденьем, что есть мир живых. Оттуда.
     
    ***
     
    Лето. Бунин
     
    1
    Читаю Бунина, и терпкий вкус
    Готовности к любви и смерти разделяю
    С высоким гордым стариком, -
    Невольно спину выпрямляю.
     
    Живу в саду. И как слепец,
    Лицом снимаю паутину.
    Как будто я ее покинул,
    Так хороша земная жизнь.
     
    2
    Дней наших на земле
    короткое стоянье,
    как солнечный удар
    любви звериный пыл:
    в двудышащем тепле
    столь тесное слипанье,
    как будто это жар
    им полдень одолжил.
     
    И только точный стих,
    толчков сердечных сумма
    даст выпрямить хребет,
    хаос заговорив;
    так летний вечер тих,
    щепоть дневного шума
    и путаницу бед
    в закате растворив.
     
    ***
     
    Любимая, любимая, любая,
    Какой обман твой несравненный свет!
    Пузырь земли, нелепая, живая,
    Инстинкта нечленораздельный бред.
     
    Как насекомое, мучительно влипая
    В смолу, узором станет в янтаре,
    Ты, сила бестелесная, слепая,
    Вдруг женщиной хохочешь во дворе...
     
    ***
     
    Каким угодно будь, каким угодно:
    Прекрасным, никаким, невыразимым,
    Зачем тоской сказать Тебя достойно
    И мерзостью бесплодия томимы?
     
    И только послушанье - спелый опыт:
    Стать слухом, зреньем, обратиться в малость,
    Так просто и понятно сделать, чтобы
    Не нам хотелось, а Тебе бывалось.
     
    ***
     
    Из цикла "Настоящее продолженное"
     
    1
    ...и вот опять идут простые дни
    без рифмы и размера. Очень рано
    встаю, готовлю чай и умываюсь...
    Какой покой в обыденных словах,
    написанных на следующий вечер,
    когда от света - еле видный след,
    зажившая царапина, но утром
    те пять минут, когда привычка жить
    еще не обрела привычной власти, -
    вся чернота холодной зимней ночи
    да две полоски света на стене
    от окон, где проснулись часом раньше, -
    вот все, что есть, помимо горечи душевной,
    столь беспричинной и несоразмерной,
    что удивленный и чужой следишь,
    как тело медленно встает и суетится,
    и ставит чай, и прячется в одежду,
    и все затем, чтоб не успел додумать
    простую мысль: тебе дарован день,
    ты - избранный сосуд в каком-то смысле,
    но смысл и цель настолько далеки
    от ежеутреннего сонного похмелья,
    от сложенных в бессильи длинных рук,
    от коридора тесного, в котором
    уже в дверях опомнившись, не верю:
    и это я в шатающемся теле?
     
    2
    Сегодня день - за все не дни награда.
    Все так совпало: редкой тишиной
    души, и тихим местом у окна
    я награжден за месяцы бездушья.
                                                                Тихий ангел
    спокойно направляет трезвый взгляд
    на вымерзший пустырь, где два скелета
    больших деревьев связаны веревкой,
    и простыни дубеют на ветру,
    старуха бьется с мокрым полотенцем,
    а мальчики затеяли игру
    беззвучную отсюда.
                                                    Светлый контур
    многоэтажной ряби новостроек
    виднеется вдали на горизонте.
    Все видимое только подтвержденье, -
    наружная судьба моей души,
    но странным образом и вправду существует...
    Я медленно живу. Свет угасает.
    Сначала исчезают новостройки,
    старуха возвращается домой,
    деревья проступают черным знаком.
    Я вспоминаю строки из стиха,
    написанного раньше: "Бог дарует
    обитель тихую..."
                                        И повторяю: "Бог дарует..."
     
    ***
     
    Моя природа - вслушиваться в звук,
    До времени возникший и летящий,
    И по его способности разящей
    Догадываться, кем натянут лук.
     
    И вся моя работа - звук сберечь,
    Протяжный отклик, свойственный природе,
    Благословить на медленные роды
    И с горечью отдать в людскую речь.
     
    Так неизбежно зреет сталактит:
    Чем тише я, тем звук сильней и внятней,
    Чем меньше я - тем строже, тем громадней,
    Исчезну я - он все заполонит.
     
    ***
     
    Армения
     
    Кладка древнего храма на каждой горе, -
    Вот где славно устроились мертвые души.
    Вот и все, любопытный, о древней поре:
    Кто-то жил, кто-то строил и кто-то разрушил.
     
    Ты забрел посмотреть? На здоровье, смотри.
    Можешь тронуть рукой проходящую тучку.
    Приобщайся к местам, где веками пасли
    Толстозадых овец средь верблюжьей колючки.
     
    А теперь вот закат обещает полям
    Неплохую погоду на дни наших странствий...
    Ничего, ничего, кроме свойственной нам,
    Угасающей боли гражданства.
     
    ***
     
    Тбилиси
     
                                          Д. Шнеерсону
    Теплый город с персиянским рынком,
    Я воспоминание устрою,
    Как устраивают праздник по старинке
    Горцы над извилистой Курою.
     
    Первым делом будет ночь и запах
    Пыльных листьев и вина сухого,
    Темнота в тепле на задних лапах
    Давится от звездного улова.
     
    И во всей своей минутной славе
    В южный рай ведет прямой стезею,
    Где на пустыре предстанет въяве
    Блуд, творимый небом и землею.
     
    На второе можно жаркий полдень,
    Липкий пот окупится сторицей
    Ощущеньем тысяч прошлых родин,
    Газировкой с братьями Лагидзе.
     
    Грузной тенью город вечереет.
    Солнце село. Можно жить и думать.
    Медленно, как виноград, созреет
    Мысль о жизни без тщеты и шума.
     
    Снова ночь - избытка продолженье,
    Ничего не стоящая малость.
    Город прост, как просто предложенье
    Жить вдвоем, когда подступит старость.
     
    И тогда мгновенная зарница,
    Как предвестье бедствий и пожаров,
    Выхватит на миг крестьянок лица
    И роскошество расставленных товаров.
     
    ***
     
    Курорт. Вечер
     
    Тухлый запах лечебной воды,
    Сухомятка курортной любви,
    Ошалевшие от свободы
    Люди бродят в закатной крови.
     
    То ли скукой в кино изойти,
    То ли с кем-нибудь тело сплести...
    И, зевая, сличают желанья
    В здоровеющей к ночи груди.
     
    Мокрой зеленью пахнет парк,
    По убитым аллеям - шарк,
    И победные бедра проносят
    Безоглядные жанны д'арк.
     
    А над всем леденеет Домбай,
    Провисает канатный трамвай
    С паучком - мотыльком - человечком,
    Что в закат уплывает, как в рай.
     
    ***
     
    Все глупости, все мерзости, все страхи
    Себе равны, не требуя метафор.
    Клюют мозги уродливые птахи,
    Высасывая жизни нежный сахар.
     
    Душа теряет юную пластичность,
    В утробу мира разумом врастая.
    Египетских богов сухая птичность
    Сжирает все, как хищных чаек стая.
     
    И остается утлая сутулость,
    Вневременья светящаяся точка
    Над скрипом продырявленного стула,
    Над рукописи выправленной строчкой.
     
    В ней детских трав спасительные трубы
    Волнуют воздух чистотою тембра,
    И старческой растерянности Рембрандт
    В плохой улыбке снова скалит зубы.
     
    ***
     
    Строфы
     
    Ласточкой туч пролетело,
    Билось, просилось в окно
    Неба протяжное тело.
    Вечером стало темно.
     
    Стало темно, отовсюду 
    Город взорвали огни.
    В небе, подобное блюду
    Отсвета мреет пятно.
     
    Житель и сдатчик посуды,
    Вот он идет, человек.
    Сносно ему или худо
    Знать никому не дано.
     
    Да и не надо - он видит
    Невского мраморный свет,
    На изобилие света
    Снег упадающий, снег.
     
    У перехода, где лужи
    Сушит отрыжка метро,
    Лыбится сизой пьянчужке
    Нищий по прозвищу Фрейд.
     
    Как ты, свобода, подробна!
    Снега летящего смех
    Так существует. Подобно
    Снегу живет человек.
     
    Все, что он хочет, - вглядеться
    В это живое темно.
    Что там? Пустыня пространства,
    Смех отражения, дно?
     
    ***
     
    Снова ищешь подсобный язык
    Для еще не случившейся вести,
    Слышишь ос нарастающий зык,
    Громогласие прогнутой жести.
     
    Ты становишься гулкий, пустой,
    Полный эхом бессмысленных звуков,
    Колобок, коробок запасной,
    Позабытый у Господа в брюках.
     
    Трудным словом порой побренчишь
    И покатишься в путь безопасно.
    Даже хищного времени мышь
    Выгрызает лишь то, что напрасно.
     
    Остается пустяк и костяк:
    Вывих чувств и бытийные клещи.
    Звонкий голос, похоже, иссяк,
    Но звучат замолчавшие вещи.
     
    ***
     
    Пророк
     
    Умолкнул звук. Сомкнулся свод небес.
    И Бог не говорит со мною боле.
    И я притих, как затихает лес
    В предгрозовой неволе.
     
    Я - обладатель своего ума
    И времени от ныне до кончины -
    Увижу мир, свершу его дела
    И научусь исследовать причину.
     
    Теперь другие будут толковать
    Все то, что в толкованье не нуждалось,
    Когда Он так умел повелевать,
    Что мне всей дрожью жил повиновалось.
     
    Красноречивый знак, ничья вина, -
    Мое молчанье, честное сиротство:
    Во дни, когда сгустилась тишина,
    Я не ищу сомнительного сходства.
     
    И если упрекнут, что я заснул,
    Ну как я объясню им то, что свыше:
    "Остался гул, ты понимаешь, гул
    От Голоса, которого не слышу".
     
    ***
     
    Кладбище
     
    Зачем ты землю мертвых посещаешь,
    проходишь лужу, двух собак и нищих,
    ну что ты ходишь по дорожкам, рыщешь,
    здесь смерти нет, ее не повстречаешь.
     
    Смотри, старик могилу прибирает,
    он весь умрет, зачем он помнит горе,
    зачем он так своей души не знает,
    что черпает огромной смерти море?
     
    Здесь не ладошкой сухонькой стараться,
    не надписи ласкать на обелиске,
    здесь как-то так с деревьями остаться,
    чтоб, позабыв свое, очнуться близко.
     
    Мы так и будем, так и будем слепы,
    пока не разомкнем куриный ужас,
    пока не станем, как древесный трепет
    сквозящей жизни через нас и дальше...
     
    ***
     
    Осенью
     
    Ты, жизнь моя, все менее словесна,
    как сад под ветром в непогожий день,
    как рвущаяся радость у ребенка...
     
    ...опять бродить среди названий,
    спускаться
    в покойницкую страхов повседневных:
    здесь тесно и темно - одни слова
    владычат, как знакомая неправда...
     
                                                    Электричка
    расшвыривает воздух и деревья,
    и только небо поспевает следом -
    слоистых туч покорная готовность
    стоять в окне, как в раме.
    А стекло
    так вымыто, как выбито.
    И слово
    пусть исчезает, донося биенье
    костыльных стыков жизни...
     
                                                    ...так проступает
    вода в следах моих, так подступают
    полные воды осени
    к заросшим берегам прудов и рек,
    так прорастает
    течение последних теплых дней
    на зыбком языке сквозного солнца.
     
    ***
     
    Пока вы живы, все мои,
    И все, что с вами,
    Я так же не могу спасти,
    Как жизнь обрамить,
     
    Пока вы дышите, и пар
    Дымком с порога
    Ввысь поднимается - навар
    К застолью Бога, -
     
    Утробным голосом гуля,
    Как ярый голубь,
    Жизнь размножается, суля
    Густую злобу.
     
    А я стою, над всем дрожа,
    Как жадный скупщик,
    В чем только держится душа, -
    В нелепом сущем.
     
    Но время осыпью идет,
    К концу сползая,
    Как будто суп из миски жрет
    Овчарка злая...
     
    ***
     
    Каково рекам зимой подо льдом,
    Когда все заснуло кромешным сном,
    Только брюхо вспорото острым дном, -
    Таково и нам под своим стыдом.
     
    Каково зайцу под облетевшим кустом,
    Когда свора-жизнь хочет взять живьем,
    И теперь беги - не беги жнивьем
    Все равно, - кричат, - все равно убьем, -
    Так и мы с тобой, так и мы живем.
     
    ***
     
    Тихих игр большой ребенок,
    Вымогатель верных слов,
    Живший ласково, спросонок
    Одеялом теплый кров
    Так устраивал, свернувшись,
    Что кому мог стать не свой -
    Эта тихая воздушность -
    Мир, надышанный тобой.
     
    Впрочем, может быть, не спорю,
    В этом мире форм и кар,
    Где суровость нянчит горе,
    Странен ласковый твой дар.
    Да и все, что людям внове,
    Часто делает их злей,
    Так что дело даже кровью,
    Кровью кончилось твоей.
     
    ***
     
    За блеклым небом в вымытом окне
    стоит чужая женщина и плачет.
    Из глубины, возможно, кто-то с ней
    и говорит, но мрак, как Рембрандт, прячет
    ненужное. И тучи по лицу 
    несчастному плывут неторопливо.
    Надеешься, что все идет к концу,
    но жизнь невероятно терпелива.
     
    ***
     
    Накануне
     
                                               Отцу
    В то время, как готовятся к войне
    С постыдной спешкой и безумным рвеньем,
    Купи малины, сахару вдвойне
    И приготовь целебное варенье.
     
    Больших тазов сияющая медь,
    И солнце, затекающее в кухню,
    И сладострастье детское - смотреть,
    Как пленка сласти потихоньку пухнет.
     
    Быть может, наступающей зимой,
    Которой, может быть, уже не будет,
    В разгар вражды отчаянно немой,
    Оно еще понадобится людям.
     
    И даже если все и станет прах,
    Как подобает длительному тленью,
    Ты все же не играл в их мерзкий страх,
    А пробовал, как тянется варенье.
     
    ***
     
    Америка
                                         
                                            В. Гандельсману
    1
    Ты, слышащий английскую речь кругом,
    Гуляющий по просторам - для нас - того света,
    Скоро ли скажешь себе: "go home"?
    А его-то, как  раз, и нету.
     
    Дом-то, оказывается, был всего
    Лишь там, где слышался соразмерный
    Звук из гомона мира сего,
    И удавалось взять его верно.
     
    Это случалось осенней порой,
    Хриплой порой опустевшего парка,
    Когда твой одноименный герой
    Мял листопад в ежедневной запарке
     
    В городе, где просто бродить
    Глупую цель на восторг превышало,
    Где удавалось пространство будить
    Шагом своим, и оно отвечало
     
    Словом стиха и извивом реки,
    Хрупкого инея сыпью в газоне,
    Миром, взывавшим к тебе: "Нареки!",
    Паром рассвета, потягивавшимся спросонья...
     
    То, что здесь бродит - уже не я,
    Все изошло на безумие в клетке,
    Просто живешь здесь по праву зверья,
    Оставившего свои метки.
     
    2
    На берегу океана,
    В плохоньком небоскребе
    Уберегусь от обмана
    И от горечи в нёбе.
     
    Стану себе пропажей,
    Темным нутром переулка
    Буду бродить по пляжу,
    Путая дни в прогулках,
     
    Лишь бы глаза залила
    Ровная гладь морская,
    Губы мои солила,
    Жизни вкус придавая.
     
    Чтоб не саднила тревога,
    Жутью врастая в темя,
    Спрячусь я там от Бога,
    Как мечтал псалмопевец.
     
    Знаешь, скажу, Всевышний,
    Дай мне дожить, как знаю...
    Лишний? Но даже лишним
    Место найдется с краю
     
    В пышном Твоем застолье,
    Всякого где в избытке,
    Где ничего нет боле
    Прочного, чем попытки.
     
    ***
     
    Может оказаться так,
    что врасплох тебя застанет
    день, когда внезапно грянет
    топот с четырех сторон,
    и далекие раскаты
    труб, и воинства крылаты
    ожидающих ворон.
     
    Может получиться, - не
    надоест тебе цепляться
    за возможность оставаться
    в худо-бедненьком тепле
    вспоминаний и наитий
    даже в миг, когда увидишь
    приговор в чужом зрачке.
     
    Может быть, твое окно, -
    угол зрения любимый, -
    жаром неземным калимо
    выплачет свое стекло,
    и стремительнее взвизга
    все, что было слишком близко,
    станет равно далеко.
     
    Может статься в этот день
    рухнут все твои опоры
    и в блистательном позоре
    ты похеришь дребедень, -
    станешь голым, словно горе,
    плавно дышащим, как море,
    и мгновенным, словно тень.
     
    ***
     
    Внезапность черных веток. На снегу
    некрепкий чай пролившегося солнца.
    Вдали -
    промытость воздуха окраинам к лицу -
    как выдох, белый пар у переезда.
    Лови
    в себе давно забытого японца,
    чтоб словом провалиться в нищету
    и смертность этого мгновения и места.
     
    ***
     
    На тему Гамлета
     
    Лучшие часы я провел, закрыв глаза,
    Вглядываясь во тьму глубокую и родную,
    Не замутненную корчами зла,
    Не оскверненную сказанным всуе.
     
    Тот поворот глаз зрачками внутрь,
    Где и дано разглядеть хоть что-то,
    Прерывается множеством утр
    С рванью тумана и вкусом болота.
     
    Значит, пора. Что же делать еще
    С нежностью к мертвым и буйством живого?
    Только безумец строит расчет
    На выживанье в сумятице лова.
     
    Что меня держит? Привычка тереть
    Видимость ржавою теркой сознанья?
    Снег - это снег. Смерть - это смерть.
    Холостые круги узнаванья.
     
    Лучшие - там. И в стремлении к ним
    Можно вовсю с дурачьем веселиться.
    Перед уходом в холод их зим
    Гулкой свободой своей насладиться.
     
    ***
     
    Есть промежутки в жизненной основе
    Куда вплетается певцов родимых нить -
    Час сумерек в лесу сгустится в слове:
    "Я жить хочу...", и птица вскрикнет: "жить!"
     
    В накате слезных волн холодного залива
    Волнообразный звук, и глюковский Орфей
    Поет, поет, и тютчевский счастливый
    Прощальный свет любви над волнами встает.
     
    Услышишь скат ступенек дальней гаммы -
    Своих стихов зеркальное тепло;
    Закинешь голову - и в небе Мандельштама
    Чернеет ласточки лекальное крыло.
     
    Но как любить огромное дыханье
    Пустующего дня, кто им заговорит,
    Когда весь мир из тяжкого молчанья
    Несозданных стихов, возможно, состоит.
     
    ***
     
    Вариации на вечную тему
     
    Сам скажи о Себе, а я - устраняюсь.
    Ну, какой Ты? Стоишь, наклоняясь,
    Обернувшись к Себе, словно смотришься в воду.
    Ну, какой Ты без лирики? Кроме погоды?
     
    Зачеркнем лепет слов, означающих чувство,
    Это здесь не подходит; оставим искусство
    В точном смысле - уменья любого рода,
    Взглянем прямо в Твои бесконечные своды.
     
    Анфилада пустот.
                            Пролетая раскрытые двери,
    Расстояние жизни рассудочным взглядом измерив,
    Я смиряюсь, Тебе предоставив слово.
    Ты молчишь - это более, чем сурово.
     
    Это более, чем сурово, но это - прекрасно:
    Если жизнь и ее проявления столь же напрасны,
    Сколь напрасны цветы в индевеющем здании морга,
    Значит, мы так свободны, 
    что хоть подыхай от восторга.
     
    Ты молчишь, Ты молчишь, и даешь этим право
    На молчание мне и моей безразмерной державе:
    Где-то там, вдалеке, в леденеющей вспышке зарницы,
    Мы с Тобой погружаемся в смежные наши границы.
     
    Осязая бесстрастье Твое, высоту, равнодушье,
    Я уже никогда не умру от удушья,
    Задыхаясь вопросом, ответов не узнавая...
    Ты свободен совсем, я Тебя отпускаю.
     
    ***
     
    Выходной
     
                            А. Заславскому
    Бежит солдат по переулку
    На долгожданную прогулку,
    Он матерщинник без затей,
    Он завернет, пропустит кружку,
    Обнимет скорую подружку
    И разведет протяжный клей.
     
    Стоят бездымные заводы,
    На них холодный дух природы
    Шершавой изморозью сел.
    На самолет неторопливый,
    Звенящий точкой комариной,
    Разинув рот, глядит пострел.
     
    Морозный запах апельсинов,
    Упорство дивное спортсменов,
    В избытке заселивших край:
    Кривые стекла магазинов,
    За ними лица манекенов
    И скачущий по ним трамвай.
    Майор сдувает пену с кружки,
    Обходит спящего пьянчужку
    И гордо думает о том,
    Что он умрет не пьяным вором,
    Не как собака под забором, -
    В уюте, созданном трудом.
     
    Иди и знай, как повернется...
    В квартирах медленно живется
    Большим количествам людей.
    Они выходят на прогулку,
    Солдат бежит по переулку...
    Таков пейзаж воскресных дней.
     
    ***
     
    Младенчество
     
    Чьи-то руки берут
    И подносят к окну.
    Там, за окном, живут
    Подобные ветру и сну.
     
    Там, за окном, текут
    И размывают края.
    Стучу и стучу по стеклу
    В это текучее я.
     
    Чьи-то губы к лицу,
    Звуков пустая дрожь...
    Я от души хохочу, -
    Слышу какое-то: дождь.
     
    ***
     
    Южанин
     
    Расставив ноги, распустив мотню, 
    Он мочится привольно, орошая
    Притихшую от ужаса траву
    Под каменными стенами сарая.
     
    Потом поет на смеси языка
    С восторгом, спелый воздух обнимая.
    Под мостиком колотится река,
    На перекатах яростно немая.
     
    Деревья затихают. Небосвод
    В воронку гор процеживает звезды.
    Подумать только, этот обормот -
    Венец творенья, и недаром создан.
     
    Он плоть от плоти этих грозных гор
    И с ними бессловесно совпадает,
    Покуда Замысла горячечный задор
    В природу эту пышную играет.
     
    ***
     
    Лампа в саду вырывает
    Ночи испуганной клок
    Со слюдяною листвою,
    Прячущей ветреный вздрог.
     
    Злобной старухи-гречанки
    Птицеголовая тень
    Вымахнет ростом отчаянным,
    Переломившись у стен.
     
    В горле сухом абажура
    Гулкая дробь мотылька.
    На апельсинных кожурках
    Водка внутри бутылька.
     
    Сладкая горечь проказит.
    Тьма с пустотой заодно.
    Вечность в мгновенье пролазит,
    Словно воришка в окно.
     
    ***
     
    Ветер дерет из рук
    Зонтик, портфель, с ребенка - панамку:
    Так, мол, и надо, друг,
    Все выворачивать наизнанку.
     
    Где-то она меж сторон,
    Истина, - повернешь и так, и этак:
    Холодок ее, шорох, стон, -
    Снова ее нету.
     
    Ветер и ворошит
    (Где она там?) бумагу, куст и
    Дальше, дальше спешит:
    И хорошо, что пусто.
     
    Нужно лететь, лететь,
    Щель находить, тупики слепые.
    Имя ее просвистеть
    Истинное: стихия.
     
    ***
     
    Не то, что мы хотим,
    Или хотят от нас,
    А то, как мы молчим
    В отчаяния час.
     
    Не то, что глупый ум
    Нашептывает нам,
    А просто - легкий шум
    Листвы по деревам.
     
    Не то, не то, не то,
    Что понял и узнал, -
    Бог жалует лото,
    И ты в него сыграл:
     
    Из хаоса, шутя,
    Выхватывает миг,
    И ты, в него летя,
    Выкрикиваешь крик.
     
    ***
     
    Одиссей
     
                                                 Отцу
    Мне стыдно вспоминать нелепый шум:
    Все эти глупости - скитания и войны;
    Передо мною прошлое, как волны,
    Вдали сливается в равнину без примет.
     
    По вечерам, когда слепой аэд
    Бормочет песнь походов и отплытий,
    Я в ней не узнаю былых событий, -
    Я помню только пепел, кровь и грязь.
     
    С богами мощными была ли эта связь,
    Что и обыденное делала великим?
    Я привыкаю к их холодным ликам,
    Пылавшим раньше подвигом во мне.
     
    Зато теперь есть гулкий мир вовне,
    Где мечутся в вещах по воле эха
    Обрывки голосов, рыданий, смеха, -
    Открытый случаю, хаосу и ветрам.
     
    Я просыпаюсь рано. По утрам
    Итака дремлет. Море в тяжкой дымке.
    Я пью густое молоко из крынки,
    Полезное грудным и старикам.
     
    ***
     
    Выздоровление
     
                              Еще далеко мне до патриарха...
                                                                     О. М. 
    Опять учиться жизни понемногу:
     
    Под люстрой, синим озером дрожащей,
    В филармоническом вакхическом восторге
    Твой взгляд, как плоский камешек, бликуя
    По лысинам, упрется в дирижера
    И каплей пота канет в партитуру,
    Разбрызгиваясь соло первой скрипки
    Под всхлип улитных распаленных труб.
     
    Ходить в музеев склепные пустоты,
    Где живопись живописует бредни
    Чужой души, рехнувшейся на красках,
    Как ты - на слове, что пока молчит,
    Но притаилось в скрипе половицы,
    В потертом плюше лапчатого кресла,
    В промытой беспощадности окна,
    Прорубленного в улицы внезапность,
    Столь странную среди затей фламандцев...
     
    Смотреть балетов томное жеманство,
    Тягучих пьес натужное усилье, -
    Всем, что ненужно, наполнять себя,
    Чтобы узнать, что вправду существуешь,
    Среди любого вздора невредим...
     
    ***
     
    Поэт. Старость
     
    Я узнаю в твоих подпорченных словах,
    зияющих столь каждодневным миром,
    что нас бытийный ослепляет страх,
    как утром на работу, если сиро
     
    в душе и за окном, - я узнаю
    приметы жизни долгой, несчастливой,
    когда любое счастье на корню
    гниет, чтоб быть записанным красиво.
     
    Когда на вещи пристально глядишь,
    не упустить стараясь ни единой,
    так, что глаза усталые слезишь, -
    своя судьба становится чужбиной,
     
    в которую, как в паузу, попав,
    завороженный звуком новой речи,
    и от друзей, и от стихов отстав,
    вдруг понимаешь: это вечер, вечер.
     
    И пробуешь внимательно смотреть
    на смерть свою, с ее внезапным светом,
    в котором успевает все созреть,
    но силы... силы отняты при этом.
     
    ***
     
    Реквием по одинокому человеку
     
                             Памяти В. А. Кулеши
    Картины понавешанные встык,
    Шкафы, в себе уставшие теснить
    Энциклопедий безупречный ряд.
    Здесь неудобно жить, но он привык,
    И комната была ему, что сад,
    Где мог бродить.
     
    Где мог лежать.
    Тургеневская улочка вилась,
    И липы в переплет окна цвели.
    Автомобиль здесь должен был заржать.
    Век отступил, оставив на мели,
    Зато как всласть
     
    Обставил жизнь обилием примет:
    Поденщиной, соседями, тоской
    Неправильно трудившейся души...
    А главное, ему не брезжил свет
    В той, поражавшей ужасом глуши,
    Где, говорят, покой.
     
    ***
     
    Король Лир
     
    Мы одиноки под безумным небом,
    Не ведающим зла и состраданья;
    Седой страдалец, не имевший крова
    И призывавший бурю, это знал.
     
    Живой эпитет сомкнутого неба -
    Такой же равнодушной к нам стихии,
    Как равнодушен он к воде и хлебу,
    И глупой ненасытности ума.
     
    Вот он следит своим прозрачным взглядом
    Как ветер разметал по небу тучи, -
    Ежесекундно тающие формы,
    Что пожелаешь, то и видишь в них.
     
    Он чувствует, как много больше слова
    Смятение живого в этом мире,
    Он чувствует, как много меньше неба
    Пристрастье человеческих обид.
     
    Но шепотом, но шепотом - об этом,
    И в полный голос - о величье страсти,
    Поскольку человеческое сердце
    Не правду, а живое хочет знать.
     
    ***
     
    Элегия
     
    ...и я хочу, чтоб то была попытка
    такого утра, как Лоррен увидел:
    залив спокоен, солнце мутноватой
    медузой поднимается из моря,
    с него еще стекают сгустки света,
    поющие на водах.
                                                    Длинной тенью
    отчеркнуты холмы и акведуки,
    в провалы небывающих руин
    просвечивает небо.
                                                    Два матроса
    на пирсе устанавливают сходни,
    сидят три дамы - что они сидят?
    На первом плане дерево, оно
    растет во всю картину, затмевая
    полнеба мощной кроной, все листы
    угнетены еще ночным дурманом
    и утренней росой.
                                                    Все сиротливо,
    чуть пусто и прохладно до озноба.
     
    Так, путешествуя среди воспоминаний,
    наткнешься на садовую скамейку
    с облупленной зеленой краской, на
    две липы у трамвайной остановки, -
    все то невыразимое, чему
    реальность придает лишь расставанье,
    и поразишься благородной простоте,
    с каким мгновенье, плавая в свободе
    "быть" и "не быть", смиряется на "быть".
    И потому здесь вовсе нет матросов,
    залива, дерева, - есть просто колебанье
    мгновенья, прежде чем собою стать,
    и тут же уступить себя другому;
    вот почему все чуть тяжеловесно,
    чуть неуклюже, и так точно, точно...
     
    Совсем другому Мастеру дано
    в нас сотворять живую непрерывность,
    чтоб кто-нибудь, положим, Клод Лоррен,
    не удивившись чуду говоренья,
    вас тронул за рукав, сказав: смотрите,
    как все же им легко существовать -
    заливу, дереву, холмам, матросам.
     
    ***
     
    Все, что есть
     
    Мне внезапно явилось живущее здесь и всегда,
    Все, что есть мне явилось, освобожденное плена, -
    Придыхание, пауза мира, его суета, -
    Все ко мне было ликом повернуто и откровенно.
     
    Я сумел отстраниться от боли отдельной судьбы
    (Запах летнего вечера хочет занять эту строчку)
    И смотрел на себя просто так, ни с какой стороны,
    Как на небо без облака, где не задумаешь точку.
     
    Это было бесшумным обвалом, раскрывшим пласты,
    торжеством пребывания каждой мельчайшей детали,
    Одновременно прятавшей в хоре согласья черты
    И дававшей понять, что она существует вначале.
     
    Раздробив этот стих, 
                                       пропустив через каждый предмет,
    И собрав его снова, скрепляя собой, а не словом, -
    Сквозь листву так проходит текучими пятнами свет,
    Сохраняя свою и древесную вместе основу, -
     
    Я бы мог донести в наготе этот способ бывать,
    Этот взрыв неподвижности, вечное это кочевье...
    Или просто, забыв обо всем, называть, называть:
    Вот река, вот завод, вот пустырь, вот тугие деревья.
     
    В этом есть несомненная правда - 
    быть просто писцом,
    Я им стал (пусть на миг) Бог весть чем, 
    Бог весть как приневолен,
    И ни радость, ни грусть не смущали ни дух, ни лицо:
    Все, что есть, - я сказал, - все, что есть, 
    хорошо, я доволен.
     
    ***
     
    Два стиха на одну тему
     
    1
    Теплотрассы промерзшую землю греют,
    кошки, горбясь, сидят на люках.
    Ярый глаз электрички
    в белых вьющихся мухах.
    Это - зима. Как просто
    столько пространства сделать белым,
    к земле прикоснувшись
    длинным холодным телом,
    и застыть, распластавшись,
    погребая дома, дороги,
    небесам возвращая,
    зимний свет их убогий...
     
    2
    Скрипучим словом "жизнь" обозначая ряд
    усилий, надорвавших плоть и душу
    (из Петропавловки шампанский выстрел пушек
    легко встревожил снежный Летний сад
    и птиц), не замечая как легко
    и вовремя в нем эта жизнь творилась
    (а бестелесный снег, как барахло
    ненужное ему с небес дарилось),
    уткнувшись в безнадежность, как в подол,
    свободой горя в детстве утешавший,
    ботинком приминая снежный дол,
    скрипевший: "жизнь", но сразу затихавший.
     
    ***
     
    Что угодно: и жить от пинка до пинка,
    От пинка до пинка, от пивка до пивка,
    И работой себя, словно водкой, глушить,
    И пещерные пустоты души
    Заговаривать: "любимая", "любимый", -
    Давних чувств долетевшая весть.
    Только б не встретиться с голым, невыносимым:
    Тем, что есть.
     
    ***
     
    Южная ночь
     
    Такая теплая и плотная,
    Сторуким Шивою танцующим,
    Густою тьмою полноводною,
    Вакханкой, всей собой целующей,
     
    Над степью, запахом умаянной,
    Над морем, зыбью околдованном,
    Ты встала черною проталиной
    Во льду Вселенной, Богом взломанном.
     
    Так черным по степи намазано,
    Накатывает море в рвении,
    Как будто вслух еще не сказано
    Ни глупости, ни откровения.
     
    И вечность, кутаясь в мгновение,
    Дрожит на грани понимания,
    Что холодок исчезновения -
    Другая сторона слияния.
     
    ***
     
    Капля камнем летит.
    Ветер сминает рот
    Пьющим цветам.
    Поет
    Ливень, листва шумит.
     
    Тело земли тяжелит
    Дождь, набухает плоть
    Сладостной влагой,
    Хоть
    Страшно, и все болит.
     
    Ночью потянет в рост
    И разорвет себя
    Косное семя.
    Слепя,
    Дрожью прохватит звезд,
     
    Мокрой живой земли
    Запахом, видно, здесь
    Ты и исчезнешь,
    Весь -
    Неотвратимость любви.
     
    ***
     
    Сумерки
     
    Это длится, длится, длится - тянется,
    Словно день безлюбый, с нами станется
    Что-то горькое и злое, может, сдвинется
    Все родное или небо опрокинется.
     
    Может, слюбится, растает, приголубится,
    Может, стерпится, притрется или сладится,
    Заговариваем время хищнозубое, -
    Все равно оно по нашу жизнь повадится:
     
    Выжрет небо с потрохами детства синее,
    Смажет выпуклости счастья в злую линию;
    Сам отдам тебе поющее, манящее
    Только там, внутри, не убивай смотрящего.
     
    Дай раскрыть ему свои глазищи виевы,
    Чтобы стало видно вглубь и вдаль - до Киева,
    До Одессы, до балкона в сумерки,
    Где сидят твои родные. Те, что умерли.
     
    Как им дышится легко и как утешены,
    Как уютно в теплом воздухе подвешены
    Насовсем - и это длится, тянется
    Там, где тело острым не поранится.
     
    А внизу проходят люди парами,
    Никогда они не станут старыми,
    Будут плыть, любовью остановлены,
    Вечным светом сумерек уловлены.
     
    ***
     
    Музейный угол. В бархатном кресле
    Мышья старушка с посвистом в ноздри.
    Тяжелые шторы раздвинуть если
    Пласт пыльного солнца разрежет воздух.
     
    Край рамы вспыхнет и ноготь вакханки,
    И водопадный завиток пены...
    Вздрогнет в углу, словно рыба в банке,
    Тьма, и пугливо вожмется в стены.
     
    Лишь здесь, на грани света и тени,
    Мыслимо наше существованье,
    Тени, в ее изумительной лени,
    Света, в безумном его сияньи,
     
    Все искажающем.
                                        Шторы сомкнутся.
    Зала насытится прежним мраком.
    В зеленоватую мглу вернутся
    Вечные темы под темным лаком.
     
    ***
     
    Фребеличка1 придет за тобой,
    В Пале-Рояль2 поведет
    С потной ладошкой любой
    В паре, в торбочке - бутерброд.
     
    Будешь водить хоровод, -
    Кружатся статуй унылые носы:
    Будешь жевать бутерброд
    С лунными блестками колбасы.
     
    "Дети, вам нужно дышать", -
    Запах плохой изо рта,
    Время обречено стоять,
    Пока - заката красная черта.
     
    Только вернувшись домой,
    В комнату, в мамин халат,
    Взрослым уже: "Боже мой,
    Жизнь - это счастье заплат".
    ________________________
    1Женщина, берущая на прогулку детей.
    2 Сад в Одессе во дворе Оперного театра.
     
    ***
     
    Шлягер "Эвридика"
     
    Как мы вовремя успели!
    Мы с тобой проедем снова
    Мимо жизни, мимо цели,
    Мимо Стрельны и Сосновой.
     
    И приедем: что за местность?
    Не бывали здесь ни разу...
    Ты на холм взберешься: лес на
    Двадцать криков, тридцать спазмов.
     
    Что за странная погода, -
    Ни зима кругом, ни лето,
    Непонятно время годы,
    Да и света мало, света!
     
    Да и ты почти что таешь,
    Шарик жизни, видно, сдулся,
    Ускользаешь, ускользаешь...
    Боже, где я оглянулся?
     
    ***
     
    Праздник
     
    Шальной динамик утро сотрясает.
    Весенний воздух слишком юн,
    чтобы стыдиться диких звуков марша,
    и с детской радостью безумье повторяет
    далеких марширующих колонн.
    Их долгий гул в глухих аллеях парка...
    На "осторожнокрашеных" скамейках
    счастливая роса седьмого дня,
    не тронутая ранним робким солнцем.
    Два воробья у тополя под мышкой
    давно сидят и ленятся летать.
     
    ***
     
    Тонкий тростник на замерзшей реке
    мелко царапает сердце морозу,
    свитки протяжных дымков вдалеке
    для никого выдувающих прозу.
    Как он возник, этот легкий замес?
    Все мы теперь из дымка и мороза:
    можем без прошлого, лишнего, без
    в детстве тоской обретенного, поза-
    бытого нынче - и ладно, пускай, -
    лишь бы забота не отяжелила,
    нас, как дымок, от нечаянных "ай!",
    вечность в морозе своем растворила.
     
    ***
     
    Балет
     
                              А. Заславскому
    Только на фоне смерти
    Может дрожанье пачки
    Лебедяной балерины
    Вызвать восторг и слезы.
     
    Только на фоне, на фоне
    Может Пьеро дурацкий
    В рококошном изыске
    Так умолять Коломбину.
     
    Только на смертном фоне
    Можно, из театра выйдя,
    Снегом густым захлебнуться,
    Черной Невой изумиться
     
    И пересечь площадь,
    Хрупкий след оставляя,
    Тонким стежком сшивая
    Ткань бытия гнилую.
     
     
    * * *
     
                        И. М.
    Господи, упасть
    Дай посреди работ,
    Недонасытив пасть,
    Ладно, пускай, рот.
     
    Только не прекращай
    Духа дыханье во мне,
    Жизни не умерщвляй
    В настежь открытом окне.
     
    Эта случайная горсть
    Воздуха, света, любви
    Трость моя, Господи, трость,
    Мне без нее - хоть умри!
     
    Даже когда этот взрыв
    Пылью осядет вещей,
    Не увеличь разрыв
    Воздуха, света, людей
     
    С тем, что творится во мне
    В миг, когда я в окно
    Остро смотрю вовне,
    Словно в свое нутро.
     
    ***
     
    Памяти отца
     
    1
    Это - театр старика:
    вечер, лампа вполнакала,
    донесет его рука
    ложку супа? - расплескала,
    растаскала по годам
    память - вредная старуха,
    что копилось по слогам,
    но не доросло до слуха,
    что сгноило по углам
    времени пустое брюхо.
     
    2
    Русло для соленых влаг,
    плоти драные обои,
    жизнью вырытый овраг
    в ока море голубое.
    Этих черт застывший вой,
    проступивший оттиск сердца -
    с чем сравнится это, мглой
    века сыгранное скерцо? -
    разве с радужной искрой
    на стекле буфетной дверцы?
     
    3
    Чем ненадобней, тем чище
    сокровенных мыслей вздор.
    Нищета в два пальца свищет,
    выметая жизни сор.
    Слабая полуулыбка
    рембрандтовских стариков,
    все на свете слишком зыбко,
    сплетено из смутных снов.
    Смертного забвенья зыбка
    вместо надоевших слов.
     
    4
    Время - старый рэкетир
    все до сути ободрало.
    На прощанье видишь мир
    без цветного покрывала.
    Свет колеблемый свечи,
    дрогнувших теней учетчик,
    вырастающих в ночи.
    Смерть, как опытный наводчик,
    ищет нужные ключи.
    И включен Господний счетчик.
     
    ***
     
    Бэйт-Хайим1
     
    Жена умерла - остались никчемные дети:
    Толстая дочь, в глазах которой застыло:
    "Мне никогда-никогда не выйти замуж",
    Сын с никаким лицом, обращенным в тарелку
    (Капелька пота в жару на кончике длинного носа),
    Вечно в тарелку - и слова годами не скажет!
     
    Что говорить?
                                        Избыток щенячьих усилий
    Юности, трудное дело оставшихся лет старика -
    Стоят друг друга, и ничего, по сути, не стоят.
    Где ты - дом жизни?
                                                    Не это же злое жилище
    С повестью пятен на стенах -метами стершихся дней:
    Здесь он пролил молоко, а здесь, подпирая стену,
    Годы смотрел на закат в окнах соседних домов.
     
    Вот он умрет, и дети умрут - кто-то здесь будет
    Жить, переклеит обои, покрасит окна,
    Запах и тот вытеснит новым, своим.
    Скажет: теперь хорошо, наконец-то устроен
    Дом моей жизни, которого столько я ждал,
    Дом моей жизни...
    _______________________________________
    1Бэйт-хайим (иврит) - кладбище; буквально: дом жизни.
     
    ***
     
    Время наносит тебе урон
    Больший, чем мог нанести Батый, -
    Жизнь выдувает со всех сторон,
    Чаще всего - изнутри.
     
    Значит, былинку пора седлать,
    С времени ветром пуститься всласть,
    Пляшущим на пепелище стать,
    Сгинуть совсем, пропасть.
     
    Небо пророков тебе судья,
    Небыль прорехи твой ветхий халат,
    Старого грека худая ладья
    Ставит тебе мат.
     
    Только и вспомнишь в последний миг:
    Моря расчесы в ветреный день,
    Птицу, летящую напрямик,
    На утесе ее тень.
     
    ***
     
    Здесь
     
    Такой пустынный, стынный залив,
    как полы шинели, безумно простертой,
    и ворс редколесья, всухую натертый,
    иголит глаза, поднебесье пронзив.
     
    Насколько хватает - болото, за ним
    безлюдный заводик зудит побережье,
    и чайки его равномертвенный скрежет
    приветствуют криком, считая своим.
     
    Поверишь ли, все...
     
    ***
     
    Шепот Акакия: "Что я вам сделал, оставьте, 
                                                              не мучьте меня",
    Эхом несется в просторах земли ветровых,
    Встречную душу увеча, корежа, креня
    В сторону ужаса, в область столбов верстовых,
    В смерть растянувших того, кто в надышанной мгле
    Бережно любит всего лишь смешное свое, 
    Буковку к буковке ладит в последнем тепле,
    Не замечая, как голодно злое зверье,
    Как разгулялась громадных стихий свиристель,
    Так, что от страха накрыться подушкой и лечь...
    Страхом Господним подбита любая шинель,
    Вместе с душою она отдирается с плеч.
     
    ***
     
    Картины
          
                                                Брату
    1
    О, светлая комната, чист твой оструганный пол,
    И срезана небом ненужная больше лепнина;
    Здесь воздух, настоенный на кожуре мандарина,
    Отсутствует лишняя мебель и письменный стол.
    Здесь есть только женщина в вечном изгибе своем,
    Ей данном от Бога, как спелость осенняя листьям.
    Возможно, что море заметно в оконный проем,
    Возможно, художник случайно дотронулся кистью.
     
    2
    Ложиться на кровать, 
    Забыв о взрослом горе,
    И в маленьком просторе
    О море вспоминать.
     
    Заброшенный причал.
    И, как в твоем пейзаже,
    На опустевшем пляже
    Волнение у скал.
     
    Над волнами песка
    Струящаяся пленка,
    И у меня, ребенка,
    Спадает пелена:
     
    Такая благодать -
    Лазурная свобода,
    Седьмого небосвода
    Звучащая печать.
     
    ***
     
    Лето начни со стрелы подзаборной травы,
    В пальцах растертой до горького запаха дач,
    Детские раны скрепляют прозрачные швы:
    В таз перевернутый капельный цинковый плач.
     
    Морем проем переулка до края налит,
    Стертые зубы булыжника катят уклон,
    От тишины неподвижности в ухе звенит,
    Солнце в закатной истерике - вечер ворон.
     
    То, что велело увидеть, запомнить, вобрать,
    Острыми вспышками смысла внезапно болит,
    Даже душе, если будет она умирать,
    Губы расклеит и слово освободит.
     
    Что уж там вырвется - пение, пена ли, стон
    Или в молчанье слежавшийся каменный стыд, -
    Все там аукнется нищенский вечер ворон,
    Вид из себя, надоевший единственный вид.
     
    ***
     
    И вот, спадают слой за слоем
    Иллюзии: умен, любим...
    И мир лицо свое простое
    Приоткрывает - вот таким
    Еще тебе я неизвестен:
    Всего лишь все, что видишь ты.
    А если воздух жизни тесен,
    То это домыслы твои.
     
    ***
     
                                                       переболел
    ветрянкой детского внезапного восторга, -
    с меня отшелушилась краска слов.
     
    Теперь лишь зимний ветер голизны,
    сдувающий чахоточную пудру
    с истертых скул гулящего проспекта,
    понятен мне.
                                                    Я так же, как и он,
    готов нестись, на пустырях свиваясь
    в крутящиеся, тающие вихри,
    ломиться в одинаковые окна
    расчисленных безумцем новостроек,
    квадратный корень крана извлекать,
    навылет просвистав его пустоты;
    сгребая мусор важного с неважным,
    я мчал бы ворох всякой чепухи:
    тетрадку дурочки с каракулями песен,
    истерзанную бреднями газету,
    огрызки бутербродов, сохранивших
    следы зубов, прогнившую листву,
    всем этим милосердно покрывая
    убитых и замерзших - всякий труп
    напоминает брошенную Богом
    игрушку в детской.
                                        Надобно прибрать
    недвижимость бессмысленную тела,
    что в жизни задыхалось от избытка
    невысказанной полноты себя
    и счастье быстрое искало в подворотне
    с напарницей случайной...
                                                    Вот твоя
    отсроченная смерть колючкой боли
    пропарывает губчатые недра
    не в меру расшалившегося тела...
     
    И пробуешь разутые слова,
    чтобы ступить в державинскую воду.
     
    ***
     
    Видно, - ветер, поскольку клонит
    Дым из труб на косую линейку
    Аккуратной прописи неба.
    Без помарок души сжимает
    Колкий холод грани предметов
    До слепящей четкости линий.
    С беззаветным упорством тщится
    Самолета блестящая точка
    Сквозь тугое пространство пробиться
    К небылицам иного света.
    Так светло и пусто на свете,
    Так нестрашно...
                                        Что может случиться
    С человеком, который видит
    Длинный дым на закатном проборе?
     
    ***
     
    Пустырь
     
    1
    Спальных районов страж:
    Ставший родным пустырь.
    Жизни сухой пейзаж
    Зачитан тобой до дыр.
     
    Знаем до боли ума
    Перед прорвой живой,
    До сухого дерьма,
    Под июльской травой.
     
    Это тебе дано.
    Вот и подставь ответ,
    Царапающий дно,
    Лучащий искомый свет.
     
    2
    Все, что придумал, - забудь.
    Доверься взгляду, и он,
    Умножив пустырь на суть,
    Вернется к тебе "Спасен!"
     
    Спасен, потому что жил,
    Вбирал этот воздух и свет,
    Сущее слово ловил,
    Но не поймал и след.
     
    Слабый, сияющий след,
    Тот, что в конце концов,
    Словно заботливый плед,
    Скроет своих ловцов.
     
    ***
     
    Я вспоминаю мать,
    Бабушку и хочу
    С ними рядом лежать
    После, когда умру.
     
    В вязкой тени аллей,
    Где у тюркских могил
    С выкриками скорбей,
    Тихо скользит Азраил.
     
    Может, хоть часть любви,
    Что получал, не ценя,
    Через тело земли
    Вновь обнимет меня.
     
    Теплый бы дождь вбивал
    Сотни капель-гвоздей
    В травы, которым дал
    Бог ощущенье корней.
     
    Дал им дар прорасти
    В поле, в саду, на костях,
    Силою всей земли,
    Знающей все о корнях.
     
    ***
     
    Утро - бестолочь - собака ковыляет,
    цепкий куст растет в стенной пролом...
    то нам кажется: Господь нас укрывает,
    то мерещится покинутость во всем.
     
    Как бы ни было, собака лает,
    куст цветет и стелется трава,
    и каким-то чудом совпадают
    с ними их назвавшие слова.
     
    ***
     
    Теперь, когда ты стал никем,
    проникнись холодом вселенской стужи,
    чтоб, упаси Господь, не разминуться с тем,
    с чем нужно встретиться во всеоружьи
    ничтожества.
                            И что является, как ангел Чима,1
    ступая твердо по земле, входя,
    как смертный, но с благою вестью,
    что важное уже неотличимо
    от повседневного.
                                        Но одушевлено
    простым и знающим движеньем сердца.
    Дальше
    пробел для тех, кто знает, чем его заполнить,
    как тьму внутри оплавить тьмою ночи
    и растянуть навеки вспышки молний,
    и плавно двинуться с живущим под уклон...
    Кто знает этот сдвиг.
                                                    И спасшийся - спасен.
    ________________________________________
    1 Чима да Конельяно. Благовещение. Эрмитаж.
     
    ***
     
                                       А. Рихтеру
    Улетая, над Фар-Ракавэй пролететь,
    дом двадцатиэтажный внизу, смотри,
    в стоквартирном ковчеге - маленькая клеть, -
    Шурик сидит внутри,
     
    слушая, как хлюпает времени течь,
    с сотворения мира - все та же гладь,
    кроме собственных - обнимая - плеч,
    ни к какой земле уже не пристать.
     
    Щеки раздувает картинный Эол, -
    океана шкурки сегодня резвы,
    можно посидеть, опершись на стол,
    наблюдая нарастанье в комнате мглы.
     
    Бог вечерами особенно тих,
    что-то Он странное мастерит
    из жизни, выпавшей на троих:
    Исаака, Шурика и Лилит.
     
    ***
     
    Холод зимних картинок, увечное небо разлуки,
    Ночь микстурою тьмы по расщелинам улиц разлита,
    Жалкий секс подворотен, озябшие красные руки,
    Сны-походы за выпивкой в тесную дверь общепита.
     
    Грузный город вмерзает в залив чепухой новостроек.
    Помнишь зимний пейзаж 
    и фламандскую благость скольженья?
    Здесь такому не быть - город встал, 
        как солдат, на постое
    У земли и небес, с трехсотлетним запасом терпенья.
     
    Здесь метелится снег из небесного частого сита,
    Расшибаясь о столб, нарастая на кронах и крышах,
    Под неоновым светом пластаясь мертвее убитых,
    Тишиной ослепляя, молчание холода слыша.
     
    Благодарен тебе, несравненная зимняя школа,
    За уменье восторг разделить на тупик без остатка,
    За прозренье, что смерть не больнее укола
    В первом классе, того, 
                                         под протертую спиртом лопатку.
     
    ***
     
    Ночь
     
    Кромешной тишины цыганская игла
    Сшивает шелест шин на мокром листопаде.
    Фонарный грубый свет, что смерть из-за угла,
    И всплеск окна в ночи, как просьба о пощаде.
     
    Дай побродить еще, потом совсем возьми,
    Чтоб гул моих шагов ко мне и возвращался,
    Чтоб, как библейский Лот с родными дочерьми,
    С поющей темнотой бесстыдно обнимался.
     
    В кавернах тишины еще остался Бог.
    Как доктор старенький, Он слушает свистящий,
    Изнемогающий, погибельный итог
    Всей нашей бытности, с ума Его сводящей.
     
    Дрожащею рукой Он комкает рецепт,
    Где пить забвение настоянным на счастье
    Предписано. Но спятил пациент
    И крошит целое на лакомые части.
     
    ***
     
    Памяти отца
     
    Пока ты был - было кого любить,
    Можно любить теперь - только зачем, куда?
    На пустоту, где ты, волколуною выть
    Воем, которым в ночи густо ревут суда.
     
    Словно они, не я, мыкают мглу потерь
    И наливаются вкрай темной водой обид.
    Стылая суть вещей прячется, а теперь
    Вот еще сон ушел и пустота болит.
     
    Кажется, я бреду, не оставляя следов,
    Легким до жути стал, небо скользит по лбу.
    Ты притворяешься сном, звуком знакомых слов,
    Маленьким стариком, куце лежащем в гробу.
     
    ***
     
    Проснулся ночью. Все молчит,
    как будто смерть уже случилась.
    Душа с молчаньем говорит,
    жует тысячелетний силос.
     
    Смотри во тьму или в себя,
    навеки в веки упираясь.
    Тьма - ослепительна. Слепя
    напором "не", собой взрываясь,
     
    она - предвосхищенье той,
    что жизнь твою на свет исторгла,
    и все заполонит собой
    в припадке смертного восторга.
     
    Всепорождающий провал,
    спасибо за творящий проблеск,
    в который я себя узнал...
     
    ***
     
    Заросший сад
     
    Лаокооновы усилия лозы,
    Вздымающей в разрушенной беседке
    Бугристых мышц натужные узлы,
    И прорва птиц, бесчинствующих в ветке,
    Чтоб всей оравой разлететься вдрызг
    Туда, где слаще кисти винограда,
    Где после ливня солнце гроздью брызг
    Дробится и ликует в листьях сада.
    И все затем, чтоб вовремя успеть:
    Скорей других выпрастывая стебель,
    Схватиться, прорасти, не умереть,
    Преодолеть забвение и небыль,
    Которые хохочут и грозят
    Засохшей ветвью, сгнившею оградой,
    Колодцем, что, как старый азиат,
    Бубнит водой и сам себе отрада.
    Лишь торба вечера, упрятывая сад
    Во тьму, кишащую колючими звездами,
    Спокойно примиряет рай и ад,
    Как глупости, придуманные нами.
     
    ***
     
    Фонарь, круг света небольшой,
    В него попал сугроб, дорога.
    Над заметенной тишиной
    Густая ночь, ее берлога.
     
    Вся жизнь ушла на эту ночь,
    На чуткую ее тревогу,
    Чтоб вжиться, вслушаться, помочь
    Побыть такой, поговорить немного.
     
    Вся жизнь ушла, чтоб так же в наготе,
    Как есть, как есть, не трогая оставить.
    О, Господи, всего лишь в пустоте
    Немного пустоты своей прибавить.
     
    ***
     
    чтобы стала умещаться в стих
    жизнь-зараза, чтобы ветер стих
    злых желаний, этих хищный стай,
    в пустоту тебя сжирающих, - читай
    эту рукопись живого, эту вязь,
    вещи с именем пронзительную связь,
    словно взгляда обезумевший челнок
    через сердце тянет нитку вечных строк,
    через сердце, через нежность, через страх
    всю в занозах первозданного, в узлах
    слов, растущих отовсюду, как трава,
    в той размерности, которой жизнь жива
     
    ***
     
    На могиле матери
     
    1
    Куст этот ближе тебе, чем я.
    Если законы телесные в силе
    Там остаются, твоя семья -
    Все, что растет на твоей могиле.
     
    Все, что растет и ползет, и грызет,
    Пробуя ветвью, и телом, и зубом
    Всласть утвердиться, прибавив свой плод
    К буйству живого в могуществе грубом.
     
    Этот шиповник осатанел.
    Выпрастал ветви, и все ему мало.
    Может, твоею он смелостью смел,
    Жизнь добирает, что ты недобрала?
     
    Может, узнала, что страх - это грех,
    Вот и свободна теперь, чем попало...
    И рассыпаешь застывший свой смех
    В каплях росы на коробочках алых.
     
    2
    Шелестом листвы нарублен свет.
    Проходя сквозь лиственное сито,
    Шарит он в шероховатых плитах,
    Оставляя еле теплый след.
     
    Это пляшет дробная душа;
    Вся ее пронзительная сила
    Небо над могилой рассинила,
    Облака по ветру распуша.
     
    Инопланетянка-стрекоза
    На ограде бусинкой застыла,
    Заслонясь от солнечного пыла
    Тонкой вуалеткою крыла.
     
    Словно вдруг почувствовала сбой
    Всех миров и, впитывая чудо
    Языка, идущего оттуда,
    Пробует сказать его собой.
     
    ***
     
    На темы псалмов
     
    1
    И я велел себе: молчи,
    Молчи о злом и даже добром.
    И скорбь моя огнем в ночи
    Вдруг выхватила все подробно.
     
    И я взалкал: "Скажи, Господь,
    Когда конец наш страшно близок,
    Когда мы страждущая плоть,
    Когда мы ходим, словно призрак,
     
    Когда мы есть, и вот, нас нет -
    Пусть и повинны в преступленьях -
    Как вынесем Твой жгучий свет,
    Не вспыхивая, как поленья?
     
    Я странник, гость в Твоей стране,
    Не сделай жизнь мне слишком тесной:
    Так отступись, дай отдых мне,
    Пока я вовсе не исчезну".
     
    2
    Как хорошо мне - Он со мной,
    И радость, как ягненок, - возле,
    И запах жизни, как настой,
    Мне резко ударяет в ноздри.
     
    Спокоен и правдив мой труд,
    Стада мои приносят вдвое,
    И воды тихие текут
    У ног моих, как дни покоя.
     
    И что теперь мне смертный путь,
    Не вижу зла я в этой доле.
    О, только будь со мною, будь,
    Не отпускай меня на волю!
     
    3
    Цветов, умирающих с болью,
    Какой не понять человеку;
    И воздуха в полную волю -
    Его не объять человеку;
    И слово Господне, как поле,
    Чтоб жить и пахать человеку;
    И счастье посыпано солью,
    И мне умирать, человеку.
     
    4
    Возвышают воды, Господи,
    Возвышают воды голос свой,
    Посягая до Твоих высот.
     
    Но превыше шума многих вод
    Откровений тихий шепот Твой,
    Внятный среди звездной россыпи.
     
    5
    Давид, лежащий на спине,
    Лицо закинув в небо ночи,
    Ты видишь звезды - соль на дне
    Наперстка на Его руке,
    Ты видишь блеск Его воочью.
     
    Как ослепителен разбег
    Пространств, которыми Он ходит;
    Он вечность стряхивает с век...
     
    Так что такое человек,
    Что Он к нему еще снисходит?
     
    6
    Как страшно, Господи, весне,
    И почка каждая нарывом
    Кричит, как женщина во сне,
    В своем отчаяньи пугливом.
     
    Ты видишь, как больна Тобой
    Вся хлещущая жизнь, покуда
    Ей позволяешь быть такой,
    Не прекращая это чудо.
     
    Но, Господи, зачем тогда
    Не явно всем Твое величье?
    Мы понимаем блеск добра,
    Но нас смущает безразличье,
    Пустых пространств немая мгла.
     
    7
    Такая ночь - не Словом, только вздохом...
    Недвижное ночное покрывало
    Из взбитых сливок Млечного тепла.
    - Скажи, Господь, кому еще так плохо,
    Так хорошо, так много и так мало,
    В Твоем пространстве из добра и зла?
     
    В Твоей свободе правды или лжи
    Кому еще с таким упорством снятся
    Бескрылых истин временные сны?
    О, Господи, скажи Ты нам, скажи,
    Кому еще так хочется прорваться 
    Туда, где эти сходятся концы?
    


    © Copyright  Валерий Черешня.  Перепечатка материала в любых СМИ без согласия автора запрещена.
    © Copyright:  Творческий СОЮЗ И. Programming and web-design by Oleg Woolf
      Яндекс цитирования Rambler's Top100