добавить в избранное

 ВАЛЕРИЙ ЧЕРЕШНЯ

  

  СТИХОТВОРЕНИЯ 2000-2004 ГОДОВ

  • 2000 - 2002
  • 2003 - 2004
    • 
      
      2000 - 2002
      
      
      ***
                                     
      Пока еще ты жив, и на булавку боли
      не наколол  Господь сознание твое,
      смотри, смотри, - зимой убито поле,
      там бьются жизнь и смерть, полощется белье,
      как флаг победы тех, кто к битве непричастен:
      зимующей земли, немеющих небес,
      а ветра дикий дух, шалеющий от счастья,
      сшивает их пути, обрушиваясь в лес.
      И ты готов вобрать непредставимость воли,
      простертой белизны скрипучее жилье,
      пока еще ты жив, и на булавку боли
      не наколол Господь сознание твое.
       
       
      ***
       
       
      Страшно, страшно и псу туда, где нет
      Ничего - одна
      Пустота струит свой несвет
      Тишина
       
      Распускает всплески сказанных слов,
      Отсылает в даль,
      Из которой они - точно точки снов,
      В них Вселенной жаль
       
      Самоё себя, разбросавшей плоть,
      В бестелесность мглы,
      Где сгорает нежность живого вплоть
      До сухой золы.
       
      И в обмане жизни таком смешном,
      Что в ответ - слеза,
      Развлечения куцый гном,
      Телеса
       
      Облаков и трав увлекут тебя
      Вверх и вниз,
      Чтоб в который раз утонуть любя;
      Оком линз,
       
      Укрупняющих поры пресного дня,
      Разглядеть,
      Как скопилось время, событиям сня
      Жизнь и смерть.
       
      И тогда, в застывшее счастье "всегда",
      В легкость "вдруг",
      Ты успеешь сказать свое краткое "да"-
      Лишний звук.   
       
                                
      ***
       
       
      ХРУСТАЛЕВУ И ЕГО МАШИНЕ
       
      Жизнь, увиденная в упор,
      Ускользает в провалы пор,
      Превращается в дикий ор.
       
      Так кричат, когда смерть мала
      Для всего, что творил сподла,
      Полюбуйся, - твои дела:
      Торжествующий дирижер,
      Вместо жезла в руке топор.
      Человек  человеку - сор.
       
      Кто утешит, что все прошло,
      Успокоит жгучее зло,
      Переменит судьбу, число?
       
      Что горюешь, бедная тварь? 
      Ты хозяину верный псарь,
      От тебя остается гарь.
       
      От тебя остается муть,
      Недожизнь сгущается в жуть,
      Стриптизерка - голая суть - 
       
      Так танцует, что снег скрипит,
      Будто все у него вопит,
      Сам себя белизной слепит,
      Белой болью внутри болит.
       
       
      ***
       
      В какой-то ласковой Италии
      У глубоокого фонтана,
      Где утром небеса вставали и
      Под ними ластилась Тоскана.
       
      В какой-то ласковой и лодочной,
      Где клавиши гондол с оркестром
      Двойных дворцов играли точную,
      Родную музыку Маэстро
       
      В какой-то бережной, где ладили
      Простор с уютом, блеск с ужимкой,
      Где мы с тобой глазами гладили
      Холмы со знаменитой дымкой.
       
      Где плыл бульвар широколистьями,
      Укрывшими зеленой плотью
      Нас, взятых легкими и чистыми,
      Как мошек, любящей щепотью.
       
       
      ***
       
       
      ВЕСНА
       
      Ранней зелени пыл
      На холстину неба нашит.
      Дворика стыдный тыл:
      Жизнь дребезжит
      И мусорный ящик всегда горит.
       
      Дым подымается ввысь - 
      Жертва пустым небесам.
      Дворник кричит "брысь!"
      Кошке, сметая хлам.
      Скоро, скоро им станет сам.
       
      Это твоя весна,
      Город пустых глазниц
      Подворотен, чья глубь тесна.
      Вспышки жует зарниц
      Старческая десна
       
      Улиц его, площадей,
      Где, точно сгнивший клык,
      Всякий конный злодей
      Свой обращает рык
      Смирному стаду людей.
       
      Вот среди них и ты,
      Вышедший погулять,
      Шаркаешь вдоль плиты...
      С набережной высоты
      Смотришь на зябкую гладь.
       
      Там проплывет иногда
      Трущийся о гранит
      Шалый ошметок льда.
      Важно на нем стоит
      Птица белиберда.
       
      Смертный единственный день!
      В нем довелось жить
      Или поймать тень
      Жизни, ее нить...
      Птица уже фьюить.
       
       
      ***
       
       
      В ПАРКЕ
       
      Утка плывет, - по глади пруда
      Расширяется буква "А"
      До неслышного плеска в дремучей тиши.
      И колышутся камыши.
       
      А в небесном лице, словно бельма слепца,
      Кучевые курчавятся облака,
      И, как те же слепцы, бесконечно бредут,
      Опрокидываясь в пруд.
       
      Этих трав и просторов, холмов и равнин,
      Только ветер - единственный господин,
      Только взгляд приникает к их скрытной судьбе,
      Возвращаясь к тебе.
       
      Посиди, посмотри, подыши, полетай,
      Только вой равносилен всему, только лай,
      Только ты равносилен, наполнившись всем,
      Исчезая совсем.
       
       
      ***              
       
       
      Это значит: никто и нигде,
      Никогда.
      Это значит: круги по воде,
      А вода, 
      Проступая сквозь войлок болот,
      Доставая с небес,
      Неизбежную песню поет,
      Песню - плеск.
       
      Так прислушайся к ритму её:
      Мерный кач,
      Как целебное пей муммиё.
      Мумий плач,
      Их оскал, обращенный векам,
      Темный вой…
      По изгибу лежалых лекал
      Ясен крой.
       
      Ты прельщался волненьем лихим:
      Легкий взрыв
      Опадает осадком сухим,
      Сущность скрыв;
      Но и штопора грубый бурав,
      Злая ось,
      Зависает в пустотах, неправ
      Тем, что - сквозь.
       
      И тогда остается пробел
      Между волн,
      Где спасительный плещет предел,
      Счастьем полн.
      Помнишь, в детстве играл в пустоту,
      В суть ее:
      Что там держит ребенок во рту?
      Ни - че - го.
       
       
      ***
       
       
      ПАМЯТИ В. АЛЛОЯ
       
                                     …or not to be?
      Не боли боишься. Все боли
      Терпимы, доколе терпимы.
      Боишься быть варваром воли,
      Круша беспощадно, до голи.
      А вдруг - неуничтожимым 
       
      Окажется всё, даже тучи,
      Что краем любви проходили,
      И каждый случившийся случай,
      И скучная банька паучья,
      И что там еще нам сулили?
       
      Боишься, игрушку ломая,
      Опять не добраться до сути:
      Поломка лежит дорогая,
      Отчаянье, приступы мути,
      И детство уходит, рыдая.
       
       
      ***
       
       
      Человек, слегка посыпанный снегом,
      Словно сладкое блюдо - сахарной пудрой,
      Чистотой оснеженный - небесным смехом,
      Пустотой населенный - сквозной и мудрой,
       
      Человек этот смотрит и видит - счастье 
      Безупречно устроенного распорядка:
      Это звезды прекрасно сияют в пасти
      Раззевавшейся ночи, и трубы сладко,
       
      Словно в детстве, вздыхают по взмаху майора,
      Разливаясь амурскими волнами славы…
      Там старухи - живое явленье хора
      Голодовок и войн - ворошили гравий
       
      С недотепами-внуками, из которых
      Кто-то стал победителем в этом мире,
      Мир утратив, а кто-то скоро
      Заболел и умер, а этот, сиро
       
      Распахнувший глаза на чужие жизни,
      Пропитается ими, как запахом порций
      В заводской столовке, и в нем повиснет
      Это знание гирями слов-уродцев.
       
      Ненавидя их тяжесть, желая пропасть им,
      Он вглядится в себя: что еще не готово?
      И поднявшись, волна непомерного счастья,
      Смерти равновеликая, вынесет слово.
       
      И тогда он напишет: "посыпанный снегом,
      Словно сладкое блюдо - сахарной пудрой,
      Чистотой оснеженный - небесным смехом,
      Пустотой населенный - сквозной и мудрой".
       
       
      ***
       
       
      Возвращаясь домой,
      Под надежные своды стиха,
      Боже мой,
      Говоришь, вот и я!
       
      Столько дней,
      Столько лет ты бродил наобум
      По чужбине людей
      С чепухой, приходящей на ум.
       
      Сколько раз
      Ты впадал в неуемный восторг,
      В этот паз,
      Всемогущества жалкий простор.
                                        
      То ли смерть,
      То ли жизни кишащей плотва,
      Словно жердь,
      На которой пробилась листва.
       
      Думал, - крах, 
      Думал, век проплутаешь слепцом,
      А очнулся в слезах,
      Осеняем склоненным отцом.
       
       
      ***
       
       
      Погружаясь в глубины свои,
      Ты найдешь скудоумие песен
      Всякой юности, сладкую плесень
      Залежалой любви-нелюбви, -
      Хлам ненужный не впору и тесен.
       
      Погружаясь все глубже, туда,
      Словно роясь в подвальных потемках,
      Ты спугнешь ненароком котенка:
      Острых глаз золотая руда,
      Взгляд природы испуганно-тонкий.
       
      Вот и следуй за этим бомжом,
      За проколами света и тени,
      За урчащим, ребристым божком,
      Он ведет тебя к правильной лени
      Теплой ночью под звездным ковшом.
       
      Запрокинув лицо так лежишь,
      Что становишься небу отрадой.
      Бесконечность, беспечность и тишь.
      Тишь такая, что только цикады
      Разглашают, о чем ты молчишь.
       
      И тогда, на большой глубине,
      Там, где пусто и чудно, на дне,
      Отдаваясь покоящей силе,
      Видишь вновь, как ребенок в окне,
      Праздник света и пыли.
       
       
      ***
       
       
      СМЕРТЬ ПОЭТА. ВАРИАЦИИ
       
      1
      
      Со всеми своими обидами, бедами,
      Со всеми своими Атридами, Ледами,
      Он ляжет - и слуха ему не хватает,
      Он скажет, что плохо ему, умирает.
       
      А день будет ветреный, легкий, воскресный
      И дождик просыпется с терки небесной,
      А вечером мокрые крыши заката
      Шершавое солнце лизнет языкато.
       
      Но все это он уже - спит - не увидит,
      И мир без него поболит-перестанет,
      И только в какой-нибудь древней из Мидий
      Два солнца восходят, и тени не станет.
       
      2
      
      Сколько этому маленькому человеку нужно:
      чтоб любили его, его поэзию, его суженную,
      чтобы гений не обидел, друзья не предавали,
      чтобы строки при жизни цитатами стали.
       
      Господи, да ведь все уже совершилось:
                          столько лет сердце исправно билось,
      все, от чего оно в юности замирало - 
      слава, восторги - так оно и стало,
                          так и случилось.
       
      А потом, когда станет совсем уже тошно,
      да еще почитатель бубнит невозможный,
      узнаешь, как шапка горит на воре,
      бедный Йорик.
      
      3
      
      …как-будто он ушел, захлопнув речь.
      Остался воздух, полный голосами
      встревоженными, птичьими весами
      простроченный, сияющая сечь
      косящих бликов на воде весенней,
      ее стремительная течь,
      рукоплесканье мелких волн:
      немой переизбыток нетерпенья,
      которым мир непоправимо полн,
      но некому…
       
       
      ***
       
       
      ЖЕЛЕЗНАЯ ЗИМА
       
       
      Как долго ветер дул, так длинно снег лежит
      с пролысинами льда, в чьем холодце застыли
      песка и мусора печальные глаза.
       
      Сухой поземки злая егоза
      в пушистой оторочке снежной пыли
      заумными извивами бежит
       
      и настигает колкой горстью лжи.
      Дома от времени отстали и уныли,
      по желобам стекает льдиная слеза.
       
      И голос вьюги спрашивает: ты ли
      пришел сюда попеть, поесть, пожить,
      не слыша рокота последнего железа,
       
      которое ползет тебя убить?
       
       
      ***
       
       
      ЛЕТНИЙ  ДЕНЬ
       
      Ворона под урку косит,
      Злобно терзая газон.
       
      День, как покойник, лежит:
      Облако - марево - сон.
       
      Время наелось пустот,
      Потусторонним сквозит.
       
      Неба блистательный флот
      Осуществляет транзит:
       
      Место отправки - шпиль,
      Врезанный в синюю твердь;
       
      Место прибытия - пыль
      На горизонте. Смерть.
       
      Впрочем, помедлим здесь,
      Пропасти на краю.
       
      Город теряет спесь,
      Песенку ищет свою:
       
      Мальчик жует калач,
      Мама кричит: "Свинья!"
       
      Женщина заперта в плач:
      "Никто не любит меня".
       
      На стадионе матч:
      Толпы бредут, пыля.
       
       
      ***
       
       
      ВЕСНА В ХЕЛЬСИНКИ
       
      Этот чистый, черепичный,
      Клавесинный перезвон.
      Город солнечный, кирпичный - 
      Счастье реющих ворон.
       
      Капель, падающих с крыши,
      Безошибочный клавир,
      Будто город Бахом дышит,
      Переложенным на мир.
       
      И тебе вдохнуть полезно
      Синь небесного платка.
      Ветер северный, железный
      Вырезает облака.
       
      Ты пленен и стал гуляка
      Этих улиц, как иной - 
      Магией универмага
      Иль прокуренной пивной.
       
      Грани гулкого мотива
      Так оправлены в гранит,
      Ледяная гладь залива
      Так внутри тебя блестит,
       
      Так пустеет эта площадь,
      Высвистан ее квадрат,
      Что, смирившись с легкой мощью,
      Ты им равен, как собрат.
       
       
      ***
       
       
      НА СМЕРТЬ...
                             
      1
      
      Он не заметил перехода.
      Проснулся - тот же снег кругом,
      вот только странная свобода:
      как будто совершило взлом
      то непостижное, что тесно
      болело из глубинной тьмы.
      Теперь ему просторно, пресно
      и не хватает той тюрьмы.
                          
      2
      
      Чуть изменившиеся воздух,
      вода и зимние цветы.
      Что согревало стих и прозу
      библейским ужасом тщеты?
      Что различало вкус у хлеба
      и смысла слабые следы?
      Всё - цвета северного неба
      и вкуса питерской воды.
       
      3
      
      В пристрастиях, возможно, мы б сошлись:
      и мне ворюга ближе кровопийцы,
      но здесь их столько, что уже  убийцы
      от вора в темноте не отличишь.
      А тьмы хватает в дни, когда молчишь,
      светает в десять, и душа в берлогу
      надолго залегла. В комод полезть:
      рубашки приготовлены к итогу,
      как будто ты уже и вправду - персть.
       
      4
      
      Смерть - таинственный божок,
      смерть - прекрасный пастушок,
      что на дудочке играет,
      странны песенки поет,
      за собой туда ведет,
      где никто не обитает
      и не видно ничерта,
      но - проведена черта.
       
      5
      
      То, что нам волю к говоренью
      вложило в слабые тела,
      простит избыточность горенья
      за крохи чадного тепла,
      за неразумие усилий
      потраченных, чтоб впасть в своё,
      за речь, которую любили,
      и ужас пошлости её.
       
      6
      
      Сиротство волхвов, идущих к младенцу,
      сиротство младенца, лежащего в яслях,
      и Девы, стоящей в дверях с полотенцем,
      слегка обернувшись, спокойное счастье
      уже не найдут своего песнопевца, -
      разорвано время, пространство и сердце.
      Он вышел в молчанье.
                                           И ночь Рождества
      не даст им согреться в приюте стиха.
       
       
      ДЖАЗОВЫЙ  МОТИВ
       
      Ты слышишь голос осенней ночи?
      То ветер свищет и стрит бормочет,
      И лист кленовый, трофеем драным,
      Распластан в слякоть по тротуарам.
       
      То ночь Нью-Йорка, на ужас падка,
      Ее походка, ее повадка,
      Ее сплошная впритык парковка,
      Душистых специй ее духовка.
       
      О, ночь Нью-Йорка, ты всем бываешь!
      Как будешь счастлив, когда узнаешь
      Твое родное, как всхлип гобоя
      Существованья лицо немое.
       
      За право быть одиноким монстром,
      Торчать во тьму небоскребом острым,
      Двуногой плоти грозить убоем
      И тут же нежно укрыть собою
       
      Ты платишь ветром осенним, свистом,
      Ты прячешь горе, ты плачешь чисто...
       
       
       ***
       
       
                 "...но есть покой и воля."
                                               А.Пушкин
       
       
      Какая парочка,
      Покой и Воля:
      Она - цыганочка,
      Он - русский увалень.
       
      И как подходят
      Они друг другу:
      Он в центре водит,
      Она - по кругу
       
      Плывет, взлетает
      Неосторожно,
      И сердце знает:
      Лишь так возможно!
       
      Но жить им вместе
      Не в нашем крае,
      Где - то невесте
      Крыло сломают,
       
      То жениху 
      Судьбу поправят,
      Да на войну
      На смерть отправят.
       
       
       ***
       
         
      ПАМЯТИ  ПСА
       
      1
      
      Ртуть радости,
      Изгиб расположенья
      И ярость яркая в воинственной крови, - 
      Вот совершенный способ выраженья
      Живущего без слов, но не любви.
       
      Припасть к земле,
      Учуять запах смутный,
      Нестись вовсю, откуда слышен зов.
      Так встрепенемся мы на оклик Судный
      Из ласковой глуши посмертных снов.
      
      2
      
      Тебе, чем больше пахло мной, 
                    тем лучше,
      О ком еще могу сказать такое?
      Тугой ошейник, жестко горло трущий,
      Свободы преткновение тупое...
       
      И лишь в конце
      (Когда  "почто оставил?"
      Не просто укоризна - полный крах
      Всего, что любишь) смерть живет без правил - 
      И холодеет на руках.
       
      3
      
      Все уходили.
      Ты, прижавшись к двери,
      Скулил и ждал. Зыбучие пески
      Оставленности. Мы, земные звери,
      Испили нашу порцию тоски.
       
      Зато потом,
      Когда и я покину
      Земную отработанную даль,
      Знакомый шорох шоркнет о штанину:
      "Ну что ж, пошли вперед, небесный Ральф!".
       
       
       
      ***
       
       
      СПАСЕНИЕ
       
      Тогда он решил умереть.
                                   Позади
      вид прожитой жизни рождал тошноту,
      как слипшийся ком лапши.
      Он зренье свое осторожно свернул
      и спрятал во мрак.
                                   Ничего и нигде.
      Лишь люди и вещи, как рыбы, плывут
      в громадной воде дня.
       
      Осколки названий, знакомых насквозь,
      сегодня без смысла бубнили себя:
      он долго на вывеску "Мебель" смотрел,
      но так и не вспомнил зачем, почему
      и что называют так.
       
      К окну подойти, чтобы лоб остудить:
      тупые котельные тучно дымят,
      рябина щекочет соседний балкон
      да жирно блестит под косой фонаря
      удавка трамвайной петли.
       
      Он счастье незнанья припомнил, когда
      в привычном своем, как в родном пузырьке,
      он в омуте плавал легко...
       
      И вот, он хлебнул его темной воды,
      став гулким вместилищем детства, стыда,
      косящих в тебя потолочных теней,
      убитого сна на руках у отца,
      несыгранных игр, непрочитанных книг,
      всего, что смогли, что не вышло у них...
       
      ...и муха жужжит, словно пуля летит.
       
       
       
      ***
       
               Аде 
       
      Дерево живет всей листвой,
      Ветру откликаясь любовно,
      Наклоняя ветви и ствол,
      Плачущая Мария словно.
       
      Столько доверья, добра,
      Трепещущей, взвихренной воли…
      Видишь, как ты не добрал,
      Вечный читатель, школьник?
       
      Что бы тебе так не жить
      В полной покорности чуду?
      Что между нами лежит,
      Ветер счастливой минуты?
       
      Нет бы, отдаться, поймать
      Сполох, идущий навстречу,
      Так же собой лепетать,
      Словно ты ветром отмечен
       
      И награжден, получив
      Больше, чем скаредно отдал:
      Неба верховный массив,
      Вольного воздуха продых.
       
      Ведь и звериный порыв
      Дереву вовсе не страшен:
      Вывороченное, оно лишь взрыв
      Покорности всему, что дальше.
       
       
       
      ***
       
       
      ИТАЛИЯ. ОБЛАКА
       
       
      Какая-то счастливая земля,
      В которой всё до опыта знакомо,
      Где легкий ветер, облака трепля,
      Сбивает их, как стадо, над Дуомо.
       
      Шершавых стен и голубого дня
      Тезеевы спасительные нити,
      Вы, средиземноморская родня
      Слепивших нас, как облака, событий.
       
      Так чисто-пусто утром в городке,
      Отцеженном пластом тысячелетий,
      Что женщина, идущая в платке,
      Наверняка, Мария. И пропеть ей
       
      Благую весть спешат колокола,
      Что мир ее потерей будет тронут,
      Пока ссыпается с небесного стола
      Такая ясность в наш душевный омут.
       
       
        
       ***
       
       
      НОВАЯ  ОДА
                         
      Ослепительные герои
      одноразового успеха,
      предводители древнего роя
      истребителей жизни и смеха,
      соработники вредного цеха
      одинакового покроя - 
            вы летите на стрельные спевки,
            словно бабочки-однодневки.
       
      Что вас гонит?
      Желание счастья - 
      золотая наживка смерти
      или ожесточение пасти,
      сотворенной терзать?
      Измерьте
      ваши бездны, где водятся черти,
      особливо в заливах страсти…
            Там услышишь, отжав сцепленье,
            тонкий хохот, как пули пенье.
       
      Сладко сдаться тому, что зримо,
      что влечет нас и сердце вяжет,
      что до судороги любимо,
      просияет и вмиг размажет
      краткой вспышкой. 
      И вам покажут
      все, чего вы проехали мимо:
            легких истин тело литое,
            голубые поля покоя.
       
      Кто завел вас, заставив мчаться, 
      сокрушая умы и ребра,
      тот и выключит.  
      Бедный Ватсон,
      недотепа тупой и добрый,
      не видал пострашнее кобры
      злодеяний. 
      И, может статься,
            ваши тоже покажутся чушью
            рядом с будущим мором и сушью.
       
      Так летите, - куда, не зная,
      в упоении, что живете.
      Отпоет вас душа чужая,
      оказавшаяся в полете,
      по соседству.
      На этой ноте
      завершить бы, но завершая,
             изумиться Замыслу, хоть и
             ничего в нем не понимая.
       
       
       ***
       
       
      Кто ты, хозяин смерти,
      Что твоя значит власть
      Сила, которая вертит
      Нами, дает пропасть?
       
      Строгий "закон природы", - 
      Идол глухих веков,
      Перетирающий роды
      Рядом гнилых зубов?
       
      Благостный бог сказаний,
      Старец с пустым лицом,
      После кровавой бани
      Сладко бормочущий "ом"?
       
      Или небесного цирка
      Тайный беглец, террорист,
      Стибривший где-то пробирку
      С титлом: "Опасно. Жисть.",
       
      Долго ее хранивший
      В рухляди звездных систем
      И в одночасье разбивший
      Нипочему, низачем?
       
      Кто бы ты ни был, и что ни
      Хочешь ты нам втолковать,
      Мы каменеем, как школьник,
      И не умеем понять.
       
                                             
       ***
       
       
      ОСТАНОВКИ
                                                                 
      1
      
      Знаешь это мгновенье, когда
      Молча машины едут в ночи,
      А ты стоишь у окна
      Голое нечто, неподвижный почти.
       
      Вспомнишь тогда, как текла под уклон
      Улица в детстве, срываясь в обрыв:
      Звездная россыпь сквозь занавесь крон,
      Лампочки, одичавшей в парадной, взрыв.
       
      Папа несет на руках… Ты лежишь.
      Рушатся окон косые куски.
      Теплая тень убегает, как мышь,
      От фонаря. Спи.
                                                                 
      2
      
      Низкий, чувственный голос,
      Черного платья почти отсутствие,
      Стриженной головы несравненная колкость,
      Хрупкость совершенства - суть ее.
       
      Господи, как я ее хотел!
      Пытка плоти пятнадцатилетнего,
      Когда любовь - стремление тел,
      Недостижимость - плеть ее.
       
      А она хохотала, ходила, пила - 
      Черное солнце желания.
      Чувства безумны. Любовь зла.
      Тошный тупик умирания
                   
       
      3
      
      Летний кинотеатр
       
      Под открытым небом с крапинами звезд
      Сноп лучей, cлепящих себя во тьме,
      Зал доводит до умиленных слез,
      Поцелуй размазав на полотне.
       
      По стене ползет дикий виноград.
      Так обвито сердце больным и родным,
      Так в зеленой плоти дрожит, зажат,
      Косточковый смысл, улетевший дым.
       
      Никакой тебе через годы Сартр
      Не заменит тот незаметный гром,
      Когда мотылек, залетая в кадр,
      На экране темным трепещет орлом.
       
      Никогда уже дикий виноград
      Не вернет тебя восковым листом
      В козлоногий мир греческих отрад,
      К подвигам Геракла с палицей и львом.
       
      Папа сладко спит. Как же можно спать,
      Если вскачь несет милую кентавр,
      Если тот, кто мог всех поубивать,
      Сам теперь горит, обнимая лавр?
       
      Отсветы страстей пляшут на стене,
      Наверху навзрыд теплится окно.
      Тот, кто в нем живет, счастлив, мнится мне,
      Свысока смотреть вечное кино.
       
       
      4
      
      Тоскуя по себе другому,
      Cползая в омертвенья омут,
      Ты примерял себе на вырост
      Родную питерскую сырость,
      Российских деревень плачевье,
      Ближневосточное кочевье,
      Кавказских гор отвесный норов,
      Где небо с морем сшито горем,
      Хайвэев долгую дорогу
      Вдоль аккуратности убогой, - 
      Везде петля одна и та же:
      Ты снова мальчиком на пляже,
      Пустынно, осень, сушат сети,
      И ветер шебуршит в газете.
                                           
       
      5
      
      Ты, привязанный к форме, как каторжник к тачке,
      Вращающий повседневности колесо,
      Странное существо из наездника и его клячи, - 
      Что ты скажешь о точке, где вспыхнуло всё?
       
      Помнишь, полыхнуло, озарило голым светом сварки,
      Распугало страхотени по углам, 
      Где ютился разум, жалкие его подарки, - 
      Хлам, хлам, хлам.
       
      И осталось только то, что впору,
      То, что вправду подступало близ…
      Словно выдернули лишнюю опору,
      И ты, не падая, повис.
      
      
      К началу 
      
      2003 - 2004
      
      
      * * *
       
      Наползает облако на облако, 
      Зыбящийся лепится кошмар,                                        
      И уже, почти впадая в обморок,
      Рассыпает свой слоистый дар…
       
      Наших бед сгущенья, разрежения,
      Отдыха невольная слеза,
      Бахова органа труд и пение,
      Детский нераскрывшийся сезам, - 
                                   
      Всё войдет в последнее - и вот оно:
      Перед тем, как вовсе перестать,
      Пониманье, из чего все соткано,
      В миг, когда не стоит понимать.
       
       
      ОСЕНЬ В МИЛФОРДЕ
       
      Тихий, тихий городок,
      Уложились в пару строк
      День его и ночь его:
      Счастье так неразговорчиво.
       
                  День без цели, ночь без дна -
                  Океана воркотня.
       
      Тело беспокойно спит
      В глубине своих обид.
      Миг с тобой, продли его:
      Счастье так неповоротливо.
       
                   Свет крупицею во мгле -
                   Область боли в хрустале.
       
      Жизнь легка, как птичий свист,
      Вот газон смертельно чист -
      Выкошена полоса его:
      Счастье так неприкасаемо.
       
                   Вновь сухой листвы петит
                   В смерть нестрашную летит.
           
           
      * * *
       
      К причудам тела привык,
      Словно к тихому психу врач:
      Кормишь его с руки,
      Водишь его гулять.
       
      Свернется на ночь клубком
      И воздух глотает твой,
      Причмокивая во сне:
      Видишь, какой я ручной!
       
      Но смиренье его - обман,
      Только и ждет, чтоб забыл, - 
      Со зверем живешь - и тогда:
      В бешенство, в буйство, в распыл. 
       
       
      НАСТОЯЩЕМУ
       
      Morituri te salutant.
       
      Изжившие свой ум 
      Приветствуют тебя,
      Твой непрестанный шум 
      В пробелах бытия.
       
      Проползшие твой лаз
      До ссадин на спине
      Твой выверт и соблазн
      Приветствуют вдвойне.
       
      Поймавшие свой кайф,
      Нашедшие свой бред
      Кричат ему: "Прощай,
      Мы видим лучший свет".
       
      Лишь те, что чуют грех
      В мучительном своем,
      Ответствуют за всех,
      Ответствуют за все.
       
      Так отрывайся от                         
      Восторгов и обид,
      Впадая в небосвод, -
      И облако летит.
       
      Здесь ветер полон сил,
      И пахнет пыль полей
      Тем Богом, что творил
      Ее в начале дней.
       
       
      * * *
       
      Я видел смерть пчелы - она не легче, 
      чем смерть людей: крутясь от боли,
      ползла, одним крылом в пыли
      чертя предсмертный ужас,
      другим - взлететь пытаясь.
                                         В легкий мусор
      пока не превратившееся тельце
      сжималось и крылом еще дрожало,
      уже не певчим.
                                         Легче, легче…
      Я думаю, что страха чуть поменьше.
      И глупости. И жалости к себе.
       
       
       
      * * *
       
      Это конец, понимаешь, конец
      Многосерийного фильма жизни.
      Где-то вначале мелькнули титры -
      Ты режиссера не разглядел.
       
      Тем безнадежней и тем верней
      Сердце приковано к слепкам событий
      Липким пучком узнаваемых нитей,
      В кокон сплетающих выжимки дней.
       
      Кокон набит дорогой пустотой,
      Тело истлело, как труп фараона.
      Честностью слова и верностью тона
      Ты воскрешаешь его золотой
       
      Облик и носишь его в темноте,
      Тычась в тупик умирающей страсти…
      Тут-то и вспыхнет прожектор, как счастье,
      Тут и сгораешь в дрожащем луче.
       
       
      АНТОЛОГИЧЕСКОЕ
       
      Сел человек в парке,
      Вынул дурацкую книгу
      И комаров отгоняет
      Ею.
              Потом читает.
       
      Что уж он там читает
      Этого я не вижу,
      Правда, видать, интересно
      Ему.
              Детектив, наверно.
       
      Завтра другой сядет
      И комаров погоняет
      Книжкой другой, не хуже
      Прежней.
              А может, лучше.
       
      Люди и книги - мгновенны.
      Скамьи и парк - исчезнут.
      Вечно лишь наслоенье
      Жизни на жизнь.
               Роенье.
       
                                 
      * * *
       
                         Рисункам Лены Бернатас
       
      Когда вопит своим жильем
      И пахнет жизнь чужая - страхом,
      И сводит улицы проем
      Предчувствием ночного краха,
       
      Всмотрись до боли, до конца,
      Не упусти, имей терпенье,
      Гримасу Божьего лица - 
      Неповторимое мгновенье:
       
      Вот так летит в тебя листва,
      Вот так стоят деревья-судьи,
      Вот так уходит жизнь-сестра - 
      И больше этого не будет.
       
      Другую не сложить из нас
      Мозаику любви и плача.
      Здесь я стою, стою сейчас,
      И не хочу иначе.
                                                     
       
      * * *
       
      Cчитай, что я в твоей не появился жизни,
      что я больше, чем умер - не родился.
      Считай, была лишь точка на горизонте,
      в которую ты вглядывалась с непонятной надеждой,
      пока она не затянула все небо, 
      пролилась ливнем
      и ушла неведомо куда,
      оставив запах мокрой травы.
       
       
      ПОЭТ
       
      Старика сидение в кафе
      с рюмкой водки, поздно, подшофе.
      Он куняет.[1]
                         Пар пельменей из видений соткан.
      Выпивает.
       
      Люстра мелко в хрустале дробится,
      свет совсем распада не боится:
      красный, синий…
                         Вот тебе последняя отрада:
      растеканье линий.
       
      Дождь идет. В слезах раскосых счастья
      два окна, их нежное участье
      трогает до боли.
                            Чья вина?
      Не хватает соли.
       
      Надо было факелом взорваться
      алкоголя, терроризма, блядства - 
      только бы не так:
                             усыханье, умиранье, клизма.
      Сам дурак.
       
      Музычка знакомая играет.
      Старичок фальшиво подпевает.
      Досидеть бы до утра.
                             Но подходит официантка-дива:
      вам пора.
       
      Хошь - не хошь, придется влиться снова
      в улицу Профессора Попова.
      Долго жил - 
                             и много было сора.
      Заслужил.
       
      Он выходит в бездну. Ночь тиха.
      За душой ни жизни, ни стиха.
       
      --------------------------------------------
      [1] Кунять - клевать носом, засыпать сидя.
       
       
      НА МОГИЛЕ МАТЕРИ
       
      1
       
      Куст этот ближе тебе, чем я.
      Если законы телесные в силе
      Там остаются, твоя семья - 
      Всё, что растет на твоей могиле.
       
      Всё, что растет и ползет, и грызет,
      Пробуя ветвью, и телом, и зубом
      Всласть утвердиться, прибавив свой плод
      К буйству живого в могуществе грубом.
       
      Этот шиповник осатанел,
      Выпростал ветви, и всё ему мало.
      Может твоею он смелостью смел,
      Жизнь добирает, что ты не добрала?
       
      Может, узнала, что страх - это грех,
      Вот и свободна теперь, чем попало…
      И рассыпаешь застывший свой смех
      В каплях росы на коробочках алых.
       
      2
       
      Шелестом листвы нарублен свет.
      Проходя сквозь лиственное сито,
      Шарит он в шероховатых плитах,
      Оставляя еле теплый след.
       
      Это пляшет дробная душа;
      Вся ее пронзительная сила
      Небо над могилой рассинила,
      Облака по ветру распуша.
       
      Инопланетянка-стрекоза
      На ограде бусинкой застыла,
      Заслонясь от солнечного пыла
      Тонкой вуалеткою крыла.
       
      Словно вдруг почувствовала сбой
      Всех миров и, впитывая чудо
      Языка, идущего оттуда,
      Пробует сказать его собой.
       
      3
       
      Когда я шел к тебе домой
      Так облака лежали,
      Как будто плавал надо мной
      Огромный дух печали.
       
      И кладбища всегдашний вид
      Неряшливого тленья
      Уже не так меня саднит,
      Как в день захороненья.
       
      Листва мне больше не шумит
      Прощаньем и прощеньем,
      Немного птица покричит,
      Но без того значенья.
       
      Все выветрилось из меня,
      Дождем и снегом смылось.
      Все превратилось в семена,
      В другое превратилось.
       
       
      * * *
       
      Что мне ваш высокий Бог,
      если мой коротконог,
      ковыляет вдоль дорог.
      Мы с ним рядом посидим,
      жизнь свою проговорим…
      он мне скажет: мне пора,
      да и умер ты вчера,
      не заметил, как и умер, - 
      скоротали жизнь не зря.
       
       
      МГНОВЕНИЯ
       
      1
       
                              обнаружишь
      себя стоящим на земле.
      Как ветер, веющий в пустыне,
      не знает о своем тепле,
      несущем сухостойный ужас
      на опаленные поля, - 
      так ты не ведаешь что губишь,
      мгновенье жизни не любя.
       
      2
       
                              тебе не дано
      счастье безоглядного горя:
      колотиться в ребристое дно
      полноводного чувства,
      проклинать и стенать,
      бить, царапать, кусаться…
      О, истерики стать,
      как завидно искусство
      разом вышвырнуть разум и голым остаться,
      телом бьющимся стать.
       
      3
       
      и вдруг открывается вид
      столь странный и столь свободный,
      как будто из слов состоит
      небесно гуляющих, годный
      утешить на все времена, - 
      и взгляд твой ответно раздвинут:
      ты жив, и теперь имена
      до смерти тебя не покинут.
       
       
      * * *
       
      Ткать из себя проживание,
      Нитку тянуть паутинную - 
      Не было дела желаннее,
      Горше, надсадней, противнее.
       
      В коконе этом единственном,
      Воображением скроенном,
      Как тебе было в безлиственном
      Месте, другими устроенном?
       
      В этом просторе надышанном
      Днем ли, тягучею ночью ли,
      Кем бы ты ни был услышанным,
      Можно ль еще одиночее?
       
      Можно ль еще одичалее
      Глубже вдыхать и любимее
      Воздух, который печалили,
      Столько родного без имени?
       
       
      * * *
       
      С кем ты, с кем попивал винцо,
      Легкости позабытой вторя?
      С другом, посеребренным пыльцой
      Времени, словно трухой и сором,
      С женщиной, чье лицо
      Все больше становится маской горя.
       
      Не лучше ли было тебе присесть
      С юными, в их дерзновенные сани:
      Глупость задора счастливая есть,
      Неба мельканье, снега сверканье…
      Не просквозила б колючая весть,
      Необратимое знанье.
       
      Или вообще посидеть одному - 
      Стены смыкаются в тесную вечность.
      Здесь неуютно, но с болью приму
      Переселенье в туманную млечность:
      Жаль расставания, да и кому
      Там я пожалуюсь на быстротечность?
       
      Нет, пусть уж вместе сидеть на ветру,
      Тесно прижавшись, чтоб нас не сдуло.
      Что обнаженней скамейки в саду
      Осенью, осиротевшего стула?
      Долготерпенья нам, в нашем аду,
      Слушатели подземного гула.
       
       
      * * *
       
                              Льву Дановскому
       
      Голым утром совсем дошла
      До отчаяния душа.
       
      Тощий мрак с фиолетовым дном
      Поджидает тебя за окном.
       
      Фары режут его насквозь,
      Выжигая косую злость.
       
      И сухая, как мел, тоска
      Опускается с потолка.
       
      Первородный хаос везде,
      Будто тонешь в дремучей воде.
       
      И тогда, среди вод - острова, 
      Появляться стали слова:
       
      Ложь от правды еще отличить,
      Ямку смысла ногтями отрыть - 
      Птичье тело души схоронить.
       
       
      ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ
       
      Кратким передергом отвращенья, -
      Надоел прилипчивый москит, -
      Шкуру морщит мощь землетрясенья,
      Легкий вздох освобожденных плит.
       
      Кубики накопленного рвенья,
      Ракушки, где спрятан жизни гул,
      Вздыблены нечаянным движеньем - 
      Шевельнулся мускулистый мул,
       
      Чтобы человек в стремленье потном:
      Выше, больше - вспомнил в тишине,
      Что живет на царственном животном,
      На его вскипающей спине;
       
      Чтобы испытав крушенье это,
      Вновь непоправимо голым став,
      Всласть хлебнув безумия и света,
      Изменил привычки и состав?
       
      Нет, он тащит валик от дивана,
      Всех скорбей упорный скарабей…
      Равнозначна сила выживанья
      Силе разрушенья, только ей.
       
       
      КАРТИНА 
       
                   Асе
       
      Женщина сидит, к ней подходит мужчина,
      Скорей всего, это Аполлон,
      Вокруг валяются греко-римские руины,
      Ими завален весь склон.
       
      Вспышки деревьев вставлены в небо,
      В моря голубизну.
      Горе тому, кто ни разу здесь не был,
      Не праздновал эту весну.
       
      Галочка-птица, черкнувшая воздух,
      Пена, рыбачьи суда…
      Весь этот вольный, божественный роздых,
      Чудом попавший сюда.
       
      Вот ведь где пристань нашего счастья,
      Ловкий прыжок из ума
      В мир, где поверхность к поверхности ластясь,
      Не устает изумлять
       
      Легким прибоем и сонным покоем,
      Тяжкотекучим, как ртуть,
      Тем, что зеленое и голубое - 
      Самая суть.
       
       
      * * *
       
      Так темнеет вечером, что прощай,
      Что прощай говоришь себе, ну, пока,
      С этим телом, что ему ни обещай,
      Распрощаться придется - намнет бока
      Темнота, которая выпьет глаз,
      Растворит сахар света, задует свечу,
      И останется только легкий газ,
      То, что в этой жизни не различу.
       
      Так светает утром, что в серой мгле
      Проступает ужас родных вещей
      В капюшоне мрака, в его золе,
      И на свете нет ничего нищей
      Их протяжной жизни в себе самих,
      Куда вход тебе насовсем закрыт,
      Пока ты не станешь одним из них,
      Пока ты не будешь до корня срыт,
      Чтоб пугать других.
       
      Так никак тебе даже ясным днем,
      Когда неба зонт синевы синей,
      Даже ясным днем, что горит огнем
      Нестерпимых солнц и густых теней;
      Так нигде тебе, словно вышел в лес,
      И куда ни повертится голова,
      Отовсюду летит оглушительный плеск:
      Это так рукоплещет листва за слова,
      За их подлинный вес.
       
       
      * * *
       
      Это место ушедшей любви,
      Ничего торжествующий зоб,
      Храм забвенья на бывшей крови
      И гнездо неразобранных злоб.
       
      Вкось тебя дуновеньем снесет, -
      За кровинку заката держись.
      Варвар Время в пустыне пасет
      Замечательно гулкую жизнь.
       
      Преврати ее в бубен, в тамтам,
      В жаркий танец ее преврати,
      Пни ее и услышишь, что там - 
      Ничего, кроме эха пути,
       
      Кроме грохота ржавых цепей,
      Норовивших тебя удавить,
      Кроме птички, сказавшей: "пи-ить",
      И добавившей тут же: "не-пей".
       
       
      СЕНТИМЕНТ
       
      Укрощенье мира словом:
      Легкий взмах его хлыста
      И стихает бычий норов,
      Рябь вселенского холста.
       
      Проступает синий-синий - 
      Даль не может быть синей - 
      Очерк невозможных линий
      Вечной родины твоей.
       
      Там ликует летний ливень,
      Пахнет счастьем и водой,
      Там необъяснимо живы
      Все, кто должен жить с тобой.
       
      Все настолько очевидно,
      Что слепит тебе глаза.
      Ничего уже не видно,
      Только катится слеза.
       
      Влаги выпуклая линза
      Осветляет окоем,
      Идеальная отчизна
      Всех пейзажей за окном,
       
      Их цветных родимых пятен…
      Лучше ты ее сотри,
      Лучше словом снова стать им,
      Шевельнувшимся внутри.
       
       
      * * *
       
      Лиссабон, рваный ритм облаков,
      Клочья ваты из детского Деда Мороза.
      Как велик этот бомж, из небесных штанов
      Вырастающий до апофеоза!
       
      Покосившись на груди холмов,
      Наугад обласкав их гуляющим ветром,
      Гонит улицей тесное стадо домов - 
      Отгулявшей империи ретро.
       
      То набухнет величьем веков,
      По колено в крови и собой свирепея,
      То отступит в сейчас, в болтовню стариков,
      В суету продавцов, и в потомке еврея
       
      Не узнает сожженных на аутодафе
      При восторженном реве последышей Рима…
      Посидим, переждем этот ветер в кафе,
      Он уже не доносит ни криков, ни дыма,
       
      Он и сам лишь последний изгой,
      Вихреватый жонглер городской дребедени,
      Что  дойдя до обрыва, все медлит в паденье,
      Все любуется жизнью-рекой.
       
      Крыши, выше маши, дуй, взлетай,
      Ведь на то существует подъемная сила,
      Чтобы землю взбесив, вдруг ее превратила
      В долготу улетающих стай.
       
       
      ПАМЯТИ  ЛЬВА  ДАНОВСКОГО
                                                       
                                           В небе царит звезда.
                                                                  Л.Д.
       
      Смерть подступила теперь тобой,
      Жесткое ложе тоски подстелила.
      Звук неразборчив: свирель и гобой?
      Смерть подступила.
       
      Шарит и шарит на ощупь втемне,
      Изобретательна старая стерва:
      Все норовит доискаться во мне
      Голого нерва.
       
      Столько забрала уже - все не впрок, 
      Как в тебя лезет, беззубая прорва!
      Хочешь оставить всухую, без крох
      Нужного корма?
       
      Как мне забыть этот ласковый жест,
      Полуобъятье, летящее мимо…
      О, одиночества жалящий перст!
      Невыносимо.
       
      Что это значит, что ты умирал
      В час, когда я обретался у края
      Гор, где Господь человека ковал - 
      В каменоломне Синая.
       
      Горы там помнят божественный нрав,
      Благоговейно ночами читают
      Чистое небо, в котором, ты прав:
      Звезды царят и мерцают.
      
      

      © Copyright  Валерий Черешня.  Перепечатка материала в любых СМИ без согласия автора запрещена.
      © Copyright:  Творческий СОЮЗ И. Programming and web-design by Oleg Woolf
        Яндекс цитирования Rambler's Top100