поставить закладку

 
  стороны света №6 | текущий номер союз и  
Вера КОЛЕСИНА
НОВЫЙ СВЕТ
Написать письмо автору'версия для печати  

Вера Колесина

         Бледнокожая дама, вся в розовом, (супруга владельца кофе-плантации) отчитывает темнокожую служанку, всю в белом, на балконе, заказанном в ателье месье Эйфеля. Полная темнокожая женщина, вся в белом, комкает в руках загрязнившуюся тряпку. У нее семеро детей без отца. Бледнокожая дама, вся в розовом, укоризненно смотрит на темнокожую женщину, всю в белом, трясет указательным пальцем, резко крутит розовым подолом и уходит с эйфелева балкона в тень залы. Темнокожая женщина, вся в белом, грузно оседает на изящное полукресло из акажу - племянник сделал, специально для бледнокожей дамы (всей в розовом, кремовом, голубом...). ...И мнёт всё ту же тряпку. Рисунок для полукресла тогда привезли из Бордо. Но темнокожей женщине, всей в белом, почему-то не до балкона, не до резьбы полукресла: ей теперь нужно что-то другое, что-то, что она вот-вот зацепит, ухватит, за что попытается удержаться.
Когда пятнадцать лет тому назад она впервые пришла сюда стирать белье, мести сор и готовить акрa по рецепту прабабки, эйфелева балкончика еще не было и в помине. Не было и просторных, продуваемых ветром сквозь жалюзи комнат на двух этажах. Тогда здесь стояла скромная хижина, похожая на те, в которых спят работники плантации. Хозяин жил в этой хижине еще до того, как привез сюда бледнокожую даму.
Новый, просторный дом строили быстро: спешили к приезду Хозяйки. Дом был уже почти готов, когда кузен Жорж оступился с верхней сваи. Хоронили его тремя деревнями. Веселый был Жорж, выдумщик. Лучше всех резал узоры по дереву. Вот узоры-то и остались от Жоржа. Вон, идут вдоль всей крыши. У него был чуднoй инструмент, которым он дотошно вырезал дырочки в деревянных досках. Какой-то бродяга продал его Жоржу за грош, говорил, что привез аж из самой Америки, и Жорж всё шутил: "гляди-ка, нож для Жоржа из Джорж-тауна!" Дом получился на удивленье легкий, чудо, а не дом. С большой террассой, укрывающей от зноя. Справа - горы, слева - горы, вкруг и вглубь - кофейная посадка. Ну и море, конечно, - горизонтом, - как же без него. К тонким столбам, подпирающим навес террассы, сразу прильнул плющ. Правда, бледнокожая дама приказала потом его отцепить: говорила, что от него в дом забираются пауки и прочая гадь.
Приятно было приходить в такой огромный замок, выросший среди зарослей палетювьера и манглии. То ли дело наша конура. Террасса - еле-еле лежанку можно уместить. На ней и лежал Амадей, как у него ноги отнялись. Поначалу, вечером, дети переносили отца в дом, но потом он решил там и ночевать, на воздухе. Говорил: "я вас буду как пес стеречь". Там и отошёл, перебирая звезды.
А балкончик с парижскими завитками, в общем-то, и не нужен был особо. Так, для забавы. Но красивый. Было дело тогда до балкончика. А сейчас - нет. Все как-то стёрлось. Может, из-за того, что глаза плохо видят? Расплывается всё, особенно к ночи. Однажды видела, как какой-то заезжий бледнокожий господин вставлял в глаз круглое стекло, когда подносил к носу бумаги, ну... в кабинете Хозяина. Оба тогда очень сердились. Всё считали, считали... То ли из-за бумаг спорили, то ли потому что оба плохо видели. А когда заезжий господин уплыл, Хозяин почему-то был всё время расстроен. Дольше курил трубку и, оперевшись на эйфелев балкон, словно высматривал, прищурившись, горизонт. Наверное, ему тоже нужно было то специальное стекло.
Вот бы и мне сейчас такое! Да, впрочем, зачем стекло? Всё и так наизусть знаю. И в доме, и вокруг. По холмистой дороге можно и вообще глаз не открывать. Если идти от дома, то сразу справа - дерево гли-гли, дальше, после ямки слева - дерево-пика, с шипами на стволе. Бледнокожая дама говорит, что его цветы похожи на гроздья винограда, только малиновые. Я виноград этот не видела, не знаю. А вот из плодов дерева этого - приплюснутых тыковок - младшая сестра Дезирада раньше, еще до болезни, делала серьги, а мальчишки всё дробят их для петушиных боёв. Жерти и Максилиан еще маленькими спорили, каждый на своего петуха: кто проиграет, тому - щелбан. А теперь ставят на деньги. Проигрывают больше, чем выигрывают, а кто потом их кормит? А? Вот то-то и оно!
Если дальше идти - моё любимое: ствол высокий-высокий, гладкий-гладкий. Высушишь листья, добавишь в соус - вкусно. Бледнокожей даме соус не нравится, зато листики помогают, когда спина болит после долгих прогулок - растереть настоем из рома. Сразу как новый делаешься!
А из полых веток пушечного дерева, что растет внизу, у начала горы, ребята на Рождество делают пушечки для игры. Если на ветру его огромные листья разворачиваются белёсым исподом - быть дождю. Да что дождь, главное - чтобы не ураган. Страшнее урагана - только простая смерть. Хотя... Дед говорил, что, когда собака свободнее тебя, хуже ничего нет, чем подохнуть рабом. Так что и смерть, выходит, должна быть не простая, а свободная. Так что ли... Один знакомый деда как-то сказал, что, мол, если так и помрем рабами, то, может, тогда воскреснем вольными собаками? Они тогда чуть не подрались. Товарищ его был индус. Из наёмных. Свозили их сюда из настоящей Индии на несколько лет. Говорят, платили больше, чем нам, а им всё плохо было. В праздники свои наряжались, правда, красиво, молились своим богам, а ведь всё равно говорили, что свет - не свет без Индии своей. Что-то вроде того. "А чем им здесь не Индия?" - дед говорил. - "Новая Индия. И новый свет." Индусы эти - не как мы, они-то могли потом домой уехать... Да обратно - далеко. Возвращаться - судьбу морочить. Так и оставались здесь насовсем. Далека эта Индия. Как Африка наша. Только где-то в другой стороне. В какой - не скажу. А вот Африка где - знаю, потому что упокоившихся наших лицом к предкам кладут. Дескать, откуда привезли, туда и плыву. Ну да о чем я?
Ах да, из гомбо, большого дерева, - дальше, дальше, - можно плот при-при соорудить. На таких мужчины ловят морских ежей. А еще - коросоль. Из его коры вьют прочные верёвки, а из его стволов Габриэль, - это брат мой троюродный, - делал мачты.
Потом... главное - не оступиться со сваи... нет, всё путаю... о корни карапата. Вот вымахало! Прочное дерево, прочное. При урагане выдержит. Устоит. А вот пальмы - нет. Непрочные. Как пробки из земли вылетают. Что уж о кабри говорить, козочки наши при таком ветре в прошлый раз в небо взлетали, как птички. Лови их потом. Ну да...
Пальмовая капуста. Цветущие тростинки - лакомство для пчел. На концовочке - листочки нежные, еще свернутые в трубочку, их Алимея любит погрызть, дочка моя старшая. То есть, ну... любила... А еще любила горошинки ингового дерева. Алимея. Гордая, в прабабку была. Не хотела стирать у Хозяев. Говорила, быков пасти буду. Да что их пасти? Привязал да и пошел по своим делам. Отговорить надо было. Пропала моя Алимея. Десять лет искала ее. Так и не нашла. Люди говорили на одного злого господина, что он Алимею мою погубил, да сам уплыл на корабле. Да где правду найдешь? Кто здесь за тебя правду искать будет? А я всё жду, может, доченька моя за деревцем прячется, выйдет краса моя, вечером. Я ей и горошинки припасла. Украшения ей никакие не нужны были, сама - загляденье. А вот младшенькая моя, Пита, любила что-нибудь на себя навесить, растереть себя душистыми листьями, а на серьги накапать соку гальбы. Запах шёл сильный, закачаешься! Ломака была немного, но добрая сердцем. Ребеночком не разродилась. Ангелочки вы мои.
Розовый лавр лучше не трогать. Злое дерево. Хотя злее манцинеллы нет. Укроешься под ним от дождя, кожу до смерти сожжёт. А хуже смерти-то ничего и нет. Простая, непростая, свободная или какая ещё... Но Господь милостлив. Не зря же он стольких моих к себе прибрал. И старых, и малых. Зачем-то они ведь Ему нужны? Жерти, Веспассиан, Цицерон - всё мои. Помню, как Цицерон, мальчик мой, заплакал однажды - белые мальчики смеялись над ним на улице, говорили, что он украл имя, а за кражу нужно руку рубить. Может и украл, да только не он. Что в большой книге человек из переписи прочитал, тем именем и записал. Я такие книги у Хозяина видела, из такой вот книги, где всё разъясняется, и раздавали нам имена. Красиво ведь - Ци-це-рон!
Горная олива, горная аралия... По ту сторону леса стучит поминальный там-там. Или ближе? Или дальше? Эхо, эхо виляет. Не поймешь.
Темнокожая женщина, вся в белом, всё мнет и мнёт загрязнившуюся тряпку и перебирает толстыми губами свитые в длинную верёвку слова: просит, просит, чтобы ураган обошёл ее разъеденную лишайником хижину. Просит, просит, чтобы Тибурс, ее теперь самый-самый старший сын, вернулся завтра утром с большим уловом. На полдеревни ловит! Причалит, выпрыгнет, вывалит рыбу. Вот люди порадуются! Разделывать начнут прямо там, на песке. Кое-кто, правда, станет ругаться из-за рыбин побольше, но потом всё уладится. Лишь бы была рыба. Лишь бы выдержала сетка.
Темнокожая женщина, вся в белом, просит, просит, чтобы Цезарь, ее "почти второй мальчик", тот, что хромой с рожденья, вернулся домой засветло, и чтобы от него не пахло ромом. Он медленно ходит, зато быстрее всех подрезает сахарный тростник.
Но солнце уже розовит монгровии закатом, а волы тащат повозки медленнее, чем высыхает роса. Нет, не вернется Цезарь до ночи. Зато я уже дома, дети мои, я вас жду.

версия для печати    
© Copyright Вера Колесина   Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
© Copyright журнал "Стороны света"   При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
НАШИ ДРУЗЬЯ И ПАРТНЁРЫ
МОСКОВСКИЙ КНИЖНЫЙ ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН ЗОНА ИКС
 поиск в Зоне ИКС:
  Яндекс цитирования Rambler's Top100