поставить закладку

 
  стороны света №6 | текущий номер союз и  
Вячеслав БУКУР
ОБИТАЛИЩЕ И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ
Написать письмо автору'версия для печати  

ОБИТАЛИЩЕ

I

Вячеслав Букур

         Хоботоед разгорячился: его крепкие белые зубы залязгали, жилистые руки с треском разломили берцо лося.
После этого он сразу успокоился и в задумчивости вытер пальцы о меховую накидку.
- Нам нельзя уходить из пещеры, - прохрипел он. - В ней жили наши отцы, и отцы отцов, и отцы отцов отцов...
- И так далее, - подхватил Создающий. Хоботоед недоверчиво посмотрел на него.
- Я убил девять мамонтов, - сказал он на всякий случай.
- Я съел девять почетных хоботов.
- Так! - закричали все сидящие вокруг костра. А маленький с выпуклым животиком голый ребенок, не имеющий даже имени, с обожанием посмотрел на Хоботоеда, потом вскочил, подбежал к Создающему и сделал неприличный-приличный жест уничтожения-возрождения. Создающий не обиделся: ведь не имеющий имени еще не человек. Он только осторожно отвесил детенышу подзатыльник.
По правде говоря, Хоботоед убил пять мамонтов. И даже не сам Хоботоед, а вместе с родом. Но ведь это все равно. Каждый человек - это род. И весь род - это один человек. И в пяти нет правды. Самая сильная правда там, где три, девять, двенадцать. Поэтому Создающий усмехнулся, встал от Брата Солнца, весело прыскающего вокруг искрами, и пошел в Святилище - внутреннюю пещеру.
Там было темно, пахло несвежим воздухом. Сзади - это знал Создающий - тускло мигал входной лаз из первой пещеры - Обиталища. Там сидели все члены рода. Свет Брата Солнца, вырвавшись из родного гнезда, умирал без пищи в извивах каменистого прохода. Создающему стало жалко его. "Но свет впитался в землю, земля может родить все, она родит и огонь",- напомнил он себе и успокоился. "Хотя... Брат Солнца не так силен, его мужская светлая сила часто умирает в недрах Земли-матери. Поэтому-то дети имеют большие животы и кривые ноги, ведь старики и дети почти не выходят из пещеры".
Светлячки там и тут мерцали в Святилище. В Обиталище их почти нет - растаптывают всех, слишком тесно стало людям... Создающий по запаху догадался, что после лося стали жарить козу. "То ли дело он - Солнце! - думал Создающий. - Щедро заласкивает он землю, и мощи его хватает через край, он оживляет охотников и матерей, расправляет им спины, красит тела своим здоровым темным цветом.
Пока весь род не выйдет, не родится из пещеры, он будет похож на недоношенного...".
Что-то заслонило вход во внешнюю пещеру - Обиталище. Сопя влез Хоботоед, подошел и встал рядом.
- Ты, Создающий, не можешь обижаться, - зарокотал он, и пещера наполнилась выпуклым гулом. - От тебя зависит многое, и положи это себе в голову.
Хоботоед смущенно похлопал Создающего по шее. Они стояли молча рядом - дети тотема, имени которого нельзя произносить, - как и все, родичи; и Создающий знал, что на стенах этой пещеры бежали олени, падали грудой вкусного мяса носороги и кабаны. Также здесь был девятикратно нарисован Хоботоед с родичами, поражающими мамонта.
Знали все: всё, что видишь, - это есть настоящее. Если заснешь и видишь пещерного медведя, роняющего в бешенстве длинные пенистые тяжи слюны, - это настоящее. Если, сидя возле гудящего Брата Солнца, закроешь глаза, сделаешь усилие и увидишь себя убивающим тура - это настоящее, это уже было и, значит, еще раз будет. Создающий делает так, что у него все получается настоящее, чем у всех. Он берет кроваво-красную глину - кровь Земли-матери, берет перегоревший уголь и еще желтую глину, и еще голубые камни ядовито-голубого вкуса. Все это он смешивает с жиром и воском диких пчел (пчелы, конечно, обижаются, но на то и Создающий, чтобы со всеми ладить и договариваться). Потом он кладет эти смеси на стены Святилища - и получаются звери. Их не было - и вот они есть. Значит, их будет много. А если нарисовать их с копьем в животе, и чтобы вываливались, кипя, красно-синие внутренности, тогда совсем удачно можно будет второй раз убить зверя. Такие мысли появились у Хоботоеда, и он вдруг озабоченно наморщил лицо.
- Послушай, родич, ты не будешь делать на пещерных стенах всех зверей - убитых?
- Почему к тебе пришло опасение, съевший девять хоботов?
И они оба увидели, как тихо пришло опасение, поскрежетывая о неровный пол пещеры, и бесшумно вползло в сердце могучего охотника.
- Если ты убьешь всех зверей своими желтыми и красными глинами, и голубыми камнями, то что же делать охотникам? Я просто буду умирать от скучной жизни.
- Ты не умрешь от скучной жизни, великий Хоботоед. Ты умрешь в могучей схватке с мамонтом, - утешил его Создающий.
Охотник был польщен. Но тут же он просяще дотронулся до бороды Создающего:
- Не надо нам уходить из пещеры. Если меня похоронят здесь, я еще могу родиться. Ведь пещера - это чрево земли. Оно каждый день рождает нас на охоту и собирание кореньев, а каждый вечер принимает обратно к себе. А твои кожи на мамонтовых бивнях - это не чрево. Там мы не будем каждый раз рождаться.
Хоботоед хотел продолжать, но в его ноздри влетел запах готовой - изжаренной - козы. Запах звал: иди, воплощение родовой силы, и проглоти, съешь, перевари, сделай род еще сильнее.
Раздели еду с Братом Солнца.
Хоботоед, шумно нюхая и пыхтя, повернулся и полез опять в Обиталище, из почтительности прикрывая зад волосатой мощной пятерней.
Создающий посочувствовал ему, и в то же время ощутил гордость. Для того, чтобы не поддаваться вот так сразу духу пищи, который наполняет рот густой слюной, или духу соития, мучительно разламывающему бедра, нужно очень много учиться. Умению отгонять этих демонов Создающего долго учил другой Создающий, и не легко все это было, и не сразу стало получаться. Один Создающий передает другому Создающему свою силу и свои знания: управлять движением, укреплять мышцы и связки, крепить слух и зрение, пользоваться травами... Потому-то и может он то, что не может ни Хоботоед, ни Быстрый Заяц, и что только отчасти доступно Ветро-Водо-Ведунье: поворачиваться и уходить в самый разгар поедания печеного оленя и причащения к нему, от лета до лета не смотреть на женщину, проводя время то на горных лугах, то в Мировой пещере (еще и так называли Святилище), трудолюбиво прорисовывая контуры животных, вдыхая в них жизнь красками. Он верил и знал: пещера потому "Мировая", что он сделал в ней второй мир. Ярко-красное солнце и коричневых мамонтов, голубую полосу реки с высоко шествующими в ней рыбами, и желтых антилоп. Все, что появлялось на стенах этого каменистого мира, мгновенно возникало там, за стенами пещеры. В это верили все родичи. Иначе зачем же было рисовать?
Сейчас в Святилище было темно - входное отверстие цедило скудный багровый свет. На один удар сердца Создающему показалось, что он стоит под открытым небом: замерцали крошечные световые точки на небе, постепенно зажигаясь одна от другой, и вот вся пещера стала похожа на звездный свод. Но на самом деле это всего лишь горели маленькие червячки-светлячки - темные при животворном свете дня, если вынести их к Солнцу. Сейчас же они весело мигали, не боясь соперничества Главнейшего огня. И Создающий еще больше убедился, что пещера есть Мировая пещера - второй мир с нарисованным охряным солнцем, с застоявшимся запахом плесени, с каменным небом, со стадами разноцветных животных по стенам. Значит, здесь гром и молния, день и ночь, ветры и пески, верх и низ, правое и левое. Создающий стоял, наслаждаясь чувством слияния этого мира и того. Он может все. Здесь буйвол - там буйвол, здесь копье - там копье, здесь... Вдруг новая мысль в виде обиталища из шкур и бивней налетела на него. Создающий вздрогнул и метнулся в жилую пещеру - обиталище.
С удовольствием втянув запах десятков родственных тел, Создающий прошел в свой угол. Множество жующих физиономий с добродушным и снисходительным интересом повернулись к нему. Конечно, Создающий может все, но часто ведет себя странно. Вот и сейчас началась всеобщая трапеза, а он встал, входит и выходит. Он мудрее всех, значит, он и безумнее всех, это ясно. Но все-таки забавно.
Создающий почувствовал всеобщее нарастание веселья. Он сорвал с себя все шкуры, кинулся в кучу золы и вымазался, потом, содрогаясь своим низким колченогим телом, начал исполнять фигуры танца Рождения Всего. Мощный смех пронесся над родом, объединив их в одного человека; даже дозорные юноши прибежали снаружи, чтобы узнать, что случилось.
Ветро-Водо-Ведунья начала бить ладонью о ладонь. Ее движение сказало всем, что нужно изображать прикосновение к Создающему. Некоторые, не довольствуясь этим, вскакивали, подбегали к танцующему и давали ему чувствительного тычка, передавая тем самым часть родовой энергии. Создающий морщился, но с благодарностью смотрел на помощников. Тем временем он закончил, танцуя, творить горы и леса, реки, рыб, звезды, луну, а также тотема, имя которого никто не произносил, людей, солнце. Его низкое крепкое тело заблестело от пота, борода разбилась на несколько сосуль. Руки отчаянно взметнулись, он пошел враскорячку - он изображал Рождение Пещеры. Что такое? Создающий скрестил руки и ноги - знак уничтожения. Все перестали хлопать. В затянутой сизым чадом пещере начала крепнуть тишина. Создающий уничтожил... пещеру?
- Где же мы теперь будем жить? Создающий потерял силу! Его нужно возродить! - зазвучали среди молчания неуверенные голоса.
, Неуверенность вошла и в Создающего, но он продолжал скрещивать руки и ноги. Он вспомнил, как возрождали его предшественника: танец вокруг распростертой, связанной фигуры... град камней... и спасительно-губительный взмах каменного топора... С той поры тот Создающий воскрес в нем. Он знает, что когда-нибудь придет пора возрождаться и ему, но не так скоро, правда?
Поэтому он, танцуя, ухитрился сгрести руками свои рисовальные принадлежности и попятился к внутренней пещере - Святилищу. Там запрещалось любое применение силы. Все, как зачарованные, потянулись за ним, прихватив из костра головни. Когда все оказались в Святилище, Создающий бросил то, что держал в руках, в середину Мировой пещеры и продолжал Творение Всего. Теперь он создавал что-то такое, чего раньше никогда не было на свете: руками показывал нечто длинное и кривое, ставил стоймя, а сверху покрывал чем-то плоским и гибким. После этого он волчком закружился на месте, этим показывая, что танец кончен и в то же время напоминая о вечном движении Верхнего Огня. Упав, как бревно, навзничь, он замер. Тихо трещали и пели горящие ветви в руках сородичей: они стояли, закаменев, смутно догадываясь о том, что же создал Создающий. Движимые жалостью и сочувствием, они уже хотели приблизиться к нему, осторожно поднять и унести, чтобы предать благодетельному возрождению, как Создающий сделал глубокий вдох и встал. Реки пота пробороздили извилистые ложа на его запыленном лице.
- Я создаю... я творю... - забормотал он прерывающимся голосом. - Есть бивни мамонтов... Есть гибкие стволы вязов... Есть...
Создающий замолчал, опустился на колени и начал развязывать мешочки с красками, растертыми со священными веществами: жиром и кровью. Обмакивая в них пучки шерсти, он мазал по неровному, с густой сетью трещин, боку пещеры. Получалось: множество людей выходили к роще Иволг; они берут бивни и небольшие деревца, они покрывают их шкурами, они живут в этих кожаных пещерах.
- Мы уже живем в этих кожаных пещерах, - объяснял Создающий, ловко водя пучком шерсти. - Поэтому нам нужно завтра же уходить из этой пещеры. Сколько мы живем в этой пещере? - спросил он у столпившихся кругом родичей.
Раздались голоса:
- Семь...
- Девять...
-Двенадцать...
- Нет, не три, не семь, не девять, не двенадцать. Мы здесь живем девятью девять лет, - протяжно сказал Создающий и мгновенно сам поверил в это число. - Наш род - большой человек, и чтобы родиться, ему нужно не девять месяцев, как отдельному человеку, и даже не девять лет. А девятью девять.
Создающий нарисовал восемьдесят один цветущий вишневый куст, вытер об себя руки и повернулся к родичам. Он точно знал, что пришла пора появиться на свет из каменной матки Земли-матери. И поэтому все собравшиеся тоже мгновенно стали знать это через его молчание. Они повернулись и по одному стали проползать в жилую пещеру. О чем говорить, если событие уже произошло на стенах Святилища?! Осталась лишь половина дела: повторить его.
Так они стали жить в роще Иволг.
Но каждое лето, в день Самого Длинного Солнца, они покидали свои чумы и приходили сюда, чтобы вспомнить, что их род появился именно здесь - из этой зияющей дыры, которая стоит в центре мира и которая и есть, в общем-то, мир.

II

         - Слушай, Менсон, - крикнул Витковскис, - ты нас очень долго задерживаешь. К тому же надоело драть глотку на таком расстоянии. Пусти нас в дом!
Гозул сплюнул:
- Да что с ним валандаться! Подвести наркомет, установить на широкий сектор охвата - и бай-бай. Потом брать его голенькими руками и в психолечебницу.
Почему-то Менсон это расслышал. Видно, у него был обратный мегафон - усиливал в обе стороны.
- Но-но! - взревел его укрупненный аппаратом голос. - Никаких наркометов! Не успеете - просто взорву самого себя.
Делайте свою программу переселения, а мне дайте прожить по-человечески остаток жизни - под крышей.
- Что ж ты, Виктор, - сказал Витковскис Гозулу, - а еще курсы психологии кончил! Не ожидал этого от тебя.
Он сердито отвернулся от помощника всем коротким тяжелым телом. Вот уже целый день они уговаривают Метью Менсона выехать из последнего дома, оставшегося в Лимонном биорайоне. Витковскис тоскливо окинул мысленным взглядом все сложное хозяйство подведомственного биорайона: тяжелые шестигранные пакеты семян древодомов, филигранную вязь управляемой корневой системы, генетические станции... Да еще взаимодействие с метеоработниками, с вакуум-энергетическими станциями, да еще Экологическая служба жалуется в Управление по расселению, да еще теперь Менсон.
- Уходите, люди! - заорал мегафон Метыо Менсона. - Уходите, я ничего не хочу. Не хочу ветвистого потолка, не хочу робоживотных. Дайте мне пожить с дедовским холодильником и отцовским кондиционером.
- Кстати, насчет холодильника, - сказал Гозул. - Не пора ли перекусить? И припекает. И пить хочется.
Они сели в тень кактодендрона - нового формалистического изощрения генетиков, вынули из рюкзаков синтезаторы, лениво пульсирующие псевдоподиями, и набрали шифр продуктов, нажимая на нервные узлы. Гозул сказал:
- Моему скоро будет каюк - ну и синтезаторы отпочковывают нынче! Интересно, можно ли попросить помочь этот дурацкий кактус?
Гозул был сторонником старого направления в генетике и все кактодендроны на свете недолюбливал.
Кактодендрон слегка побурел - обиделся, но терпеливо снес подключение заряжающих присосок.
Витковскис вздохнул и начал выковыривать из подрагивающего зева своего синтезатора янтарную смолистую массу, впрочем, вкусно пахнущую. Уныло жуя, он посматривал на серенький двухэтажный коттеджик. Плавные несимметричные обводы его говорили об увлечении Менсона антикварными теориями типа "дом - машина для жилища" Корбюзье. Потом, в такт жевательным движениям, мысли его перетекали на то бессмысленное положение, в котором он, начальник Лимонного биорайона, оказался. Все население - восемьдесят четыре миллиона - уже переселилось в древодома и подключилось к экокоммунальным системам. И только дом Менсона угрюмо стоял среди лимонно-желтой пустыни, не подпуская к себе никаких достижений биотехнической мысли конца двадцать первого века. А эти футурологи-астрологи! Витковскис ожесточился и не заметил, как стукнул синтезатор по вкусовому рецептору. Синтезатор вздрогнул и сжался, превратившись в тугой черный шар. Гозул, тяжело вздыхая, виновато покосился на Витковскиса - он сам как раз терпел позор на глазах начальника: захотел пить и попросил у кактодендрона немного тканевой жидкости. Но бурое от прежней обиды растение ни за что почему-то не откликалось на новую просьбу. Гозул вынужден был просить питье из синтезатора начальника. В ответ Витковскис коснулся указательным пальцем бугристой колючей коры, послав кактусу импульс смирения, и снова вернулся к невеселым думам, никак не среагировав на восторженный клик своего заместителя: устьица на стволе дружелюбно распахнулись, и потек желтоватый прохладный сок с легким травянистым запахом.
Успокоив свой синтезатор, Витковскис стал думать:
Футуро-астрологи обещали гомерическое развитие техники, массовый исход в космос, кубокилометры вычислительных систем и еще много чего. Поэтому в середине двадцать первого века объединенное человечество только озадаченно хлопало ушами, наблюдая стремительное рождение и рост биотехнических наук. Биомобили и биопьютеры и прочее посыпались, как из рога изобилия...
- Эй, Метью, - крикнул Гозул, - хочешь есть - угостим. Менсон помолчал. Очевидно, для экстремального сторонника неживой культуры - "чистой" культуры, как они выражаются, - это было немалым оскорблением. Наконец его мегафон металлически загремел:
- Сами питайтесь выделениями этих гнусных искусственных животных! А я поем консервов из старых запасов.
Даже синтезаторы рассердились, Витковскис и Гозул срочно принялись успокаивать их: похлопывать и поглаживать. Тут они оба впервые подумали о том, что долго здесь пробыть не смогут. Вон и кактодендрон уныло как-то обвис. Вот бы сгрести этого гнусного старого Менсона за его сальные волосы (хотя почему сальные? В его квартире есть ванна), выволочь из этого гнусного мертвого дома, сделанного из гнусных мертвых кирпичей, известки, стекла и... И старина Менсон зачахнет в роскошном зеленом древодоме, ветвистые стены которого так свободно пропускают свежий ветер, и только когда налетают плановые тайфуны, необходимые для перемешивания слоев воды и воздуха, стены, смыкаясь, становятся крепче любой брони... Этот старец, видно, специально предназначенный судьбой на то, чтобы досаждать начальнику Лимонного района, будет нагло умирать посреди всеобщего здоровья и расцвета управляемой живой материи, а Витковскис все это время будет мучить себя виноватыми думами.
- Менсон! - крикнул он в отчаянии, - твой дом находится в центре биорайона. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что представляет собой огромный организм с зачатками разума, направленного на поддержание разнообразной жизни людей. На месте твоего коттеджа мы намеревались высеять координирующий мозг... Если он не появится в ближайшие две недели, биорайон начнет вырождаться, возникнут паразитные экосистемы.
Менсон захихикал:
- Вот и хорошо! Тогда вы будете строить нормальные, человеческие дома, а не жить во внутренностях выдуманных растений, которым это когда-нибудь надоест, и они вас всех пожрут.
Витковскис слегка скривился: старик повторял штампы антибиотического движения.
- Вот тупое животное, - пробормотал Гозул. - Может, я схожу за ним?
Витковскис махнул короткой мускулистой ручкой:
- Не бредь, Виктор. Странно слышать такое от доктора биосоциологии. Ты ведь сам мне можешь отлично растолковать, что любое физическое насилие в рамках неантагонистической системы резко увеличивает совокупную энтропию этой самой...
Не договорив, он погрузился в угрюмую задумчивость, ковыряя босую подошву. Вообще пришло время описать, как были одеты начальник крупнейшего на континенте биорайона и его заместитель. Это не составит труда: набедренные повязки из регенерирующей ткани, только у одного белая, а у другого синяя, и сетчатые рубашки из тоненьких трубочек с такими же капюшонами. Только это были не рубашки, а системы для подключения к службам биорайона.
- Метью, - начал Витковскис неторопливо и тихо (все равно его обратный мегафон уловит и усилит, а кроме того, у Менсона есть и ручной плазмомет для космонавтов - ухитрился сохранить как-то), - конфликт с тобой уникален. Гордись этим. Все люди по всей Земле уже переселились из-под крыш на просторы управляемой природы. И даже антибиотехники. Они ведь только после сытного ужина, приготовленного послушным синтезатором, любят повспоминать о дедовских городах, залитых не светом биолюминесценции, а якобы полноценным электричеством. Они с грустью говорят друг другу на своих собраниях о десятитысячных толпах на улицах, вспоминают о монолитной надежности этих... железобетонных зданий и ругательски ругают всю новую, формирующуюся на глазах биоцивилизацию. Вы все не можете привыкнуть, что древодом - живое, чувствующее образование, что его нужно просить дать тебе воды, полечить тебя или вырастить санузел, что все предметы обихода вокруг тебя - не предметы, а существа, обладающие чувством собственного достоинства.
- Вот-вот, - перебил его Менсон, - любезная солонка, не будете ли вы столь добры отсыпать мне немного соли? Милый автомобильчик, соблаговолите повезти меня, да притом туда, куда мне нужно.
- Не вижу смысла в словах "солонка", "автомобиль", - начал Гозул.
- Не вижу здесь ничего смешного, Менсон, - сказал Витковскис беспомощно.
Менсон металлически заорал:
- Ты еще зеленый, как тебя, Гозул! Ты не помнишь ничего этого: прекрасные лакированные "роллс-ройсы" и скромные "фольксвагены", приземистые обтекаемые "волги", солидные нехвастливые "пежо" с серебряными буквами собственной марки... Но ты не виноват. В этом мире уже все свихнулись на всяких "био", и одним больше, одним меньше - ничего не значит.
- А ты-то сам помнишь все, о чем говоришь? - спросил Витковскис. - Если прикинуть, то твоя сознательная жизнь как раз совпала с началом биоинженерного периода.
В мегафоне что-то задышливо забулькало. Серый дым с плывучими очертаниями безжизненно и тупо стоял перед начальником биорайона и его заместителем.
- Вот как врежу сейчас плазмометом, - сдавленно разнеслось по всему пустому желтому, песчаному пространству. Кактодендрон затрясся, начал жухнуть и сморщиваться. Сверху падал плотный солнечный свет.
- Ну ладно, Метью, ладно, - примирительным тоном произнес Витковскис. "Этот иди... этот дурак (Витковскис старался думать ровно, незлобно) может угробить весь комплексный организм района своими отрицательными эмоциями. Только бы не допустить злокачественное эмоциональное отреагирование системы.
- Метью, имей в виду, любой случай насилия повышает социальную энтропию!
- Что ж я, совсем тупой, что ли? Понимаю. Но если в этом доме жили и отцы, и отцы отцов, и отцы отцов отцов...
- И так далее, - промолвил Гозул, подняв узкие, похожие на пилу плечи.
Он сидел на корточках. Поскольку делать пока было нечего, заместитель играл в экосистему - собственным биополем активизировал почвенную биосеть и задал параметры. Витковскис чуть не сплюнул. Выпускник Делийского института биоинженерии - и играет, как младенец.
- Ви-и-ктор! - укоризненно протянул начальник. Гозул показал на разноцветные фигурки из биомассы, которые копошились возле босых его ступней:
- Просто хотелось промоделировать эту ситуацию.
Между тем серая коробочка возле большого пальца левой ноги - это дом Менсона - задергалась, из нее повалил дым. Несколько черепашек - красных с желтыми полосами - бешено мотая съемными органами, приблизились к нему, Гозул, очевидно, хотел использовать их в качестве пожарных. В некотором отдалении рос крохотный колючий куст - Витковскис с трудом узнал в нем уменьшенную копию кактодендрона. Маленькие фигурки - одна белого цвета - Витковскис, другая синего - Гозул, семенили вокруг колючего куста, смешно подпрыгивая. Из серой коробочки полоснул ослепительно белый луч, и кактодендрончик с фигурками исчезли. Серая обтекаемая коробочка тоже исчезла в игрушечном фонтанчике взрыва.
- Вот так уже шестой вариант, - смурно произнес Гозул, - выхода нет. А если просто ждать, что стрессовые параметры Метью Менсона будут монотонно расти, это приведет...
- Оставьте меня в покое! - опять заорал невидимый Менсон. - Мне от вас ничего не нужно. Оставьте в покое меня. А до вашего супер-пупер-биомозга мне нет дела. Сейте его в другом месте.
Витковскис снова задумался. Гозул тронул его за плотное, похожее на тугой мяч плечо:
- Пора подключаться на проверку района. Мне можно?
- Район возбужден конфликтом. Давай я. Ты последишь, чтобы не было выходок со стороны этого дуба, хотя я и оскорбил благородное растение, называя этого старикашку дубом.
- "А сам я не старикашка? Болтун!" Витковскис оборвал себя. Сосредоточившись, он послал затравочный протуберанец биополя вниз, сквозь землю. Сейчас кактодендрон обрадованно зашелестел, настраивая себя на трансляцию, а в воздухе начала твориться какая-то белесая паутина, концы которой закутывали тело Витковскиса в полупрозрачный кокон. Свободные концы призрачной паутины, растерянно пошарив в воздухе, наконец подключились, приросли к веткам кактодендрона. Сеть псевдонервных волокон была готова к трансляции. По мере подключения начальник биорайона чувствовал, как его тело растягивается по всей поверхности, становится зарослями древодомов с мерно и могуче шумящей листвой, тяжело дышащими фабриками питания, хранилищами семян и зародышей, ассенизационными кавернами... Все это радостно прильнуло к сознанию Витковскиса, черпая из него уверенность и умение приноравливаться друг к другу. Но тут начальник биорайона уловил подспудную тревогу всего суперорганизма - ведь впервые на его памяти управляющие существа так резко конфликтуют. И еще Витковскису не понравилось, что восьмой загон роботных не откликнулся. Это признаки шизоидации биорайона, проще говоря: расщепления на самостоятельные комплексы. В запущенных случаях комплексы будут распадаться на неуправляемые одичавшие виды, ни на что уже не годные... Восьмой загон ощущался как круглое тупое онемение на уровне восьмого правого ребра. Еще однообразно постреливало в шее - как раз здесь разыгрывался конфликт с Менсоном.
Ну-ка, попробую с восьмым... Витковскис, шепча формулы сосредоточения, сконцентрировал внимание на восьмом правом ребре. Он представил, что онемение проходит, все ткани начинают чутко отзываться на нервные импульсы, бегущие к ним. Онемение уходило, значит, связь восстанавливается. Вдруг ярко и косо перед ним встала картина тревожно шевелящихся тел, неуклюже подпрыгивающих горнороющих, биайболитов. Они все метались внутри восьмого загона. Привыкли видеть людей едиными, и этот патологический случай конфликта сбил их с размеренного ритма жизни. Слонокран налетел на Витковскиса и шарахнул в сторону. "Поскольку я не раздавлен, - сказали мысли начальника, - значит, я... В общем, это большая удача..."
Откуда-то слабо донеслись вопли Менсона: "И сын здесь жил, пока я не потерял его в этом вонючем космосе! И жена умерла здесь! Сын, я, отец, дед! И так далее! Оставьте мне мой дом!" Напомнили о себе затекшие ноги, уперся в него внимательный взгляд Гозула - и опять он в восьмом загоне. Стараясь отвлечься от усилившейся рвущей боли в шее, он стал успокаивать возбуждение роботных. Бедняги все еще метались, но уже вели себя не столь бурно. Потом стали заметно смирнее, ощущая потоки дружелюбия, ласки, сочувствия, жалости.
Витковскис почувствовал себя пустым и тупым, как всегда после проверки, да еще осложненной вот таким ЧП. Нет, срочно, срочно нужно высевать большой координирующий мозг...
Боль в шее вдруг подскочила, взбесилась и с воем бросилась сразу в затылок и в правую руку. Не обошлось! Менсон! Витковскис торопливо и неряшливо подключился к какой-то птичке, кажется, гаичке, порхающей над домом Менсона, и увидел сверху: широкий плазменный луч беспорядочно мечется, в стекло выравнивая желтый песок. Эх, Виктор Гозул! Седьмой вариант - с инициативой Менсона - ты так и не проиграл. Вот серый дом, похожий с этой высоты на уродливую серую раковину, вот кактодендрон с маленькой синей, суетливо бегающей фигуркой и расслабленно сидящей белой - похожей на кокон. Менсон выстрелил гораздо выше их голов - ясно, что он собирался просто... неизвестно, что он собирался. Во всяком случае, биомасса отреагировала однозначно - вот между домом и людьми уже слепо лезут во все стороны выпучивающиеся бесформенные зеленоватое курганы. Они содрогаются, шкворчат под ударами голубоватого луча. Значит, Менсон не выдержал! Ну как тут выдержишь, если в руке у тебя плазмострел! Биорайон ответил естественной защитной реакцией для человека. Но как ему тоскливо! Как больно! Теперь нужно расхлебывать. Злиться на Менсона не смей - это будет дополнительной нагрузкой для биорайона. Включаюсь в себя, - подумал Витковскис, - а то Виктор наломает дров, и район будет непоправимо психически травмирован.
Он включился в себя, отряхнул ненужную паутину с плеч и рук, и бедное занемевшее тело его повалилось набок, стало жаловаться и дергаться. После осмотра всегда полагается два часа полнейшего покоя, ну да ладно, потом, а сейчас - включение третьей спасательной программы! Нужно быстренько освободить район от стрессовой ситуации - раз! Прекратить бесконтрольный рост защищающей их биомассы - два! Он успел крикнуть: "Метью, можешь уже не стараться - мы уходим", и программа начала действовать и в гулко провялившейся земной поверхности Витковскис увидел вечернее тусклое небо. Оно было ограничено неровными краями ямы, образовавшейся на том месте, где восемь часов провели вместе с кактодендроном Витковскис и Гозул. Края провала начали зарастать, но темнее не стало: засветились специально приготовленные огневые грибы, образуя причудливые собрания ярких точек. В этом свете лицо Гозула стало еще бледнее, худее, проступили чернильные глубокие тени.
- Что же теперь? - спросил он. - Как быть с биорайоном? Он теперь свихнется.
Витковскис кисло скривил губы, но все-таки промолчал. Ясно, что биомозг придется высевать в другом, менее удобном месте, а кусок пустыни с домом Менсона сейчас изолируется от мира бесшумно размножающимися безводными кремнекораллами. И дело совсем не в биорайоне - в конце концов успокоение его Витковскис берет на себя...
Он представил себе Менсона - маленького человечка с дряблыми мешочками щек, с незарастающей язвой (упрямо не желает применять нанопрепараты для ее лечения). Он отныне будет жить в своей шкатулке в окружении бесстыдно раздетой пустыни с тяжелым текучим зноем и смутно виднеющимися вдали непроходимыми коричневыми зарослями кремнекристаллов. Пищу ему будут сбрасывать с биопланов - консервы, хлеб, вино и другую старинную еду. Менсон пообедает или поужинает, потом сядет перед стерео и будет смотреть, как ведутся исследования в Институте неуглеродных биологии, или серию передач о новом разумном виде. И будет ему смутно, а во рту - невкусно от язвы.
- Перестань бледнеть, Виктор, - строго сказал Витковскис. - Лучше сделай для нас всех туннель. Я что-то не в себе. Наверное, придется все-таки лечь в регенаторий.
Виктор Гозул подошел к мерцающей живой стене, сосредоточился и очертил рукой большой круг. Круг тотчас начал проваливаться в глубь стены, образуя за собой трепещущую трубку длиной в шесть с половиной километров - до ближайшей древодиспетчерской. Витковскису не хотелось никуда идти, но уж стыдно не пробежать шесть верст - даже для больного.
- И что за времена пошли, - проворчал он. - Ведь были же такие, когда человек со всей моей радостью справлял новоселье - ему только дай.
Внутренне покряхтев, Витковскис вскочил, махнув на ходу рукой кактодендрону, чтобы не отставал, и они не торопясь потянулись друг за другом - впереди Гозул, в середине Витковскис, сзади, стараясь побыстрее перебирать косолапыми корнями - огромный колючий сельдерей.
В ста пятидесяти метрах над ними маленький серый человечек, потряхивая свисающими щечками, сел, положил плазмострел на колени и начал варить кашу, морщась от разрядов боли под ложечкой. Потом он включил стерео - шла передача из цикла "Создание биосфер на планетах без газовых оболочек".

III

         Стор-Делатель решил отдохнуть. Работа над пятой Вселенной отняла у него все силы. Он сообщил об этом своим товарищам-Делателям, и они охотно отпустили его. Стор-Делатель выбрал для отдыха Правселенную. Отсюда разумное семя начало расти по всему миру, а когда заполнило его - сделало для своего дальнейшего рассеивания другие миры.
Вместе со Стором в гиперпереходном аппарате был Змиург - Друг и ученик. Он плавал в жидкой малиновой магме, свернувшись калачиком, изредка в задумчивости пошевеливая хвостом. Стор-Делатель из вежливости тоже принял похожую форму. Змиург выдохнул струю раскаленного вещества, сказал с завистью: - Сколько преимуществ передо мной!
- Не впадай, друг, в тоску. Сейчас ты будешь стонать, что не умеешь раздваиваться, создавать новые метрики пространства, и прочее, и прочее. Лучше вспомни, что вы были задуманы нами всего 10' лет назад, и стали полностью разумными и того недавнее - 10' лет.
Змиург мгновенно успокоился и только пообещал коротко:
- Научусь.
"Ценных разумных мы сотворили, - с гордостью подумал Стор-Делатель. - Такая пластичность. А нас никто не проектировал, приходилось все вслепую пробовать, - понурился он, но вовремя спохватился. - Вот оно, прошлое, хватает, проклятое, внутренним мыслительным беспорядком".
В мозгу Стора-Делателя возник сигнал - гиперпереходный аппарат известил его о прибытии в нужную точку.
- Ладно, не скучай, я недолго, - сказал Стор, и, не захотев воспользоваться шлюзовой камерой, прошел прямо через пульт управления наружу. Это испугало Змиурга и пробудило в нем древнейшие инстинкты. Он зашипел, каменные гребни встали дыбом по всему телу. С трудом он укротил свой страх. Затем он подплыл к пульту, сформировал в стенке аппарата круглое окно и уютно свернулся перед ним. Змиург любил смотреть, как работает или отдыхает его учитель.
Медленно проплыл Стор-Делатель туда-сюда. Солнце обливало его бело-желтым светом с одной стороны, а с другой его извивающееся тело (одно из привычных тел) было как будто обрублено смоляной безвоздушной тенью. Стор-Делатель двигался взад-вперед возле бесформенной глыбы гиперпереходного аппарата. Органы чувств этого умного устройства следили за Стором: вдруг да с ним что-нибудь случится. Он сперва разлетелся многокилометровым газовым облаком, потом превратился в коллективное существо, составленное из забавно кишащих коричнево-зеленых тварей, потом вообще исчез. Но устройство было бдительно: раз за разом оно свирепо стягивало Стора в небольшой объем, ловко действуя силовыми полями. Стору-Делателю удалось вырваться, совершив местное изменение некоторых мировых констант. Простоватый Змиург сидел перед обзорным круглым окном и, в волнении азартно разворачиваясь и сворачиваясь, восторженно смотрел на своего друга.
- Сейчас я тебе еще кое-что покажу! - передал Стор, одушевившись его вниманием. Не успели отзвучать эти слова в мозгу Змиурга, как тело Стора-Делателя стало приобретать странные очертания. Очень странные, Змиургу остро захотелось оказаться среди родных вулканов и лавовых морей. Но он вспомнил, как на занятиях по истории Вселенского союза ему говорили: "Вот так, дети, первоначально выглядели основатели" - и перед ними вставало квазиматериальное подобие существа билатерально-симметричного, класса це-о, моноцефала, с парным количеством раздельно-функциональных конечностей... Стор-Делатель как раз превращался в подобное существо. Тем более легко это ему удавалось, что в сторовых предках значились эти самые незапамятные Основатели. Змиург наконец уверил себя, что это существо по-прежнему остается Стором-Делателем, Стором-Умельцем. Он подавил дрожь испуга и отвращения.
Стор, легко перебирая мощными короткими ногами, сделал по пустоте один шаг, другой. Тело, извлеченное из смутных, бездонно далеких слоев родовой памяти, слушалось отлично. Оно было округло, приземисто, с широкими плечами и толстыми мышцами рук. Пустота со всех сторон окружала его, образуя род черной дышащей полости. Эта полость за миллиарды лет прохудилась. В ней было множество белых и желтых проколов. И из самого ближнего, под названием Солнце, били, не останавливаясь ни на миг, струи мощного света. Голое солнце, голое, не одетое дочерними орбитами планет, - подумал Стор-Делатель, - посреди голого пространства. Он сделал несколько жестов, опробуя это обнаженное, сильное тело с выпуклыми грудью и животом.
- Отдыхать, так отдыхать! - крикнул Стор в новой ипостаси и занялся Творением. Зачем он это делал?
Это была неминуемо кустарная работа: в одиночку, без подключения других Делателей, без рукотворных помощников. Но Стор и не собирался работать - он отдыхал.
Изгибаясь своим старинным телом, он сделал вокруг гипераппарата круг, мелко суча ногами. Потом он встряхнулся, выгнулся и стал посылать размашистые пассы в сторону безостановочно сияющего светила. (Какого-нибудь древнего космонавта вечное сияние близкого солнца приводило в бешенство. Нет ни кнопки, ни рубильника, чтобы выключить эту раскаленную газовую блямбу, дурацки повисшую среди мира). Стор разбудил пространственные вихри, всегда дремлющие. Управляющее поле Стора разбудило их. Пустота заколебалась, как чистейшая угрюмая вода и устремилась, крутясь и играя, к звезде. Из огненного шара вырвался шар поменьше и стал вращаться возле наших друзей. Дальше все было просто: локальное ускорение времени, шар стал быстро охлаждаться и тускнеть, переходя из газового в гигантскую жидкую каплю, которая мгновенно подернулась тусклой пленкой коры. Закипела молочная пена облаков, и стали появляться повсюду пятна - зеленые и синие. Континенты. Бешено летящий темпоральный поток подхлестывал их движение, и они медленно расползались по младенческому лицу планеты, попутно обзаводясь всяческой живностью и всевозможной зеленью.
- ...Ну как? - напоследок скрестив руки (это означало конец Творения), спросил Стор. Не дождавшись ответа, вздохнул удовлетворенно: - Ох и отдохнул же я! Так отдохнул... Пора обратно.
Но он медлил расставаться с этой древней оболочкой.
- Учитель! Друг! - восторженно прошипел Змиург. - Такой результат! Буквально голыми руками сотворить небесное тело с жизнью: растениями, животными, наверное даже разумными!
Змиург напряг дальнозрение, и перед ним появились видения темной, пропахшей дымом пещеры с тусклокоптящим огнем посредине. Мелькали кривоватые тени.
- Точно, разумные! - заорал Змиург. - И это ты называешь отдыхом, - добавил он завистливо.
- Просто вот какая-то тоска по старому обиталищу. Как же объяснить?.. Мы никогда не вернемся жить на планеты - это было бы для нас вырождением. Но хочется иногда напомнить себе, откуда вышел... Можешь принять это за каприз.
Змиург промолвил тоном искусительным:
- Но, друг мой Делатель, все эти вселенные, которые вы строите, это тьфу, брызги, атомы в более объемлющем мире. В супермире. И вы это знаете за собой.
Стор бессмысленно махнул рукой, повернулся и пошел от гипераппарата, который проявил на этот раз незаурядную для такого туповатого существа чуткость. Он не схватил его силовыми полями в слепом усердии спасти от чего-то, наверное - от самого себя.
Отойдя на несколько тысяч километров, Стор-Делатель оглянулся.
- Как так? - громко разнеслось в мозгу Змиурга (Ну, растет змеевидное создание, не остановишь, - подумал в то же время Стор с жутким восторгом). - Как так - брызги в супермире?
- А так, - передал ему Змиург, заедаясь, - что вы сидите в своих мирах, как в конуре. Или в пещерах. Наподобие этих животных парноногих на изготовленной тобой между прочим планете. Но рано или поздно все выходят из своих пещер.
Такое чувство внезапно охватило Стора-Делателя, что он ничего не может. Ведь всего-то его умения, как и у прочих Делателей - зажигать и гасить галактические скопления (хотя зачем их гасить?), надстраивать параллельные вселенные, заполнять пустоту обильно кипящей жизнью.
- Испугался, - ядовито объяснил Змиург его состояние. Да, правильно. Потому и не узнал Стор страх, что это примитивное, вялое чувство незапамятное количество лет никого не посещало. Ему захотелось чего-то уютного, конкретного, тесного, дымного, как пещера. Он повернулся к весело мерцающему бело-голубым и зеленым шару, посмотрел на племя парноногих, в страхе скученных в одной из подпочвенных пустот планеты. Запах печеного зверя, родная вонь скрюченных вокруг костра родственных существ, которые видят себя плотной, сбитой в один комок, опасной для других и опасающейся других тварью - все это было. Но разве он не Стор-Делатель? Он нажал на это расслабляющее и все-таки привлекательное чувство - оно расползлось и исчезло.
- Ты совершенно прав, - трезво сказал он Змиургу, - мы выйдем из очередной пещеры - и все. Путь-то все равно один - только дальше.
Змиург не смог удержаться - таким вот он был создан - вносить неприятные коррективы:
- Выйти-то выйдем, но куда? В другую пещеру, более обширную. А из нее - в следующую? До каких пор? - Пока вдруг не откроется, что эта самая великая мировая пещера помещается в ма-аленькой трещинке ма-аленького астероидика, снующего вокруг ма-аленькой распоследней звездочки, - тихо и насмешливо прошелестело в мозгу Змиурга. - За что я больше всего тебя люблю - так это за искусительность...


ТРИКСТЕР

         Все уставились без всякого выражения в пол. Друг на друга и тем более на Семионовича никто не смотрел. Его ноги были широко расставлены, как будто ему понадобилась солидная опорная площадь для издания пронзительного, уходящего штопором во все окружающие его уши визга. Его визг складывался в слова:
- Я прошу вас избавляться от ваших комплексов! Я вижу, здесь никого не найдешь без комплексов!
Он выкатил глаза налево, направо, охватив, таким образом, всех сотрудников, приплюснул оплывший подбородок к груди и снова завизжал:
- Весна! Гормоны! Моя машинистка печатает, - вдруг сказал Семионович нормальным голосом, - "постели сверхпроводимости" вместо "полости сверхпроводимости". С ней все ясно - одинокая женщина. А вы-то, уважаемая, в чем дело?
- Во-первых, - задумчиво произнесла доктор Инесса Филд, - меня рано списывать в обоз женского пола. Во-вторых, вы сами написали на проекте...
- Что? Я написал? Мозес Семионович?
- Да, вы написали: "Поближе к природе".
- Мы думали-думали, - сутуло высунулся один из сотрудников, - и решили добавить Трикстеру систему размножения.
-Вы... - со свистом вытолкнул Семионович. С усилием набрал воздух и снова: - Вы... Ваша простота обойдется в тридцать два запятая сорок один сотый миллиона". Ладно. Вот умру от апоплексии, и останется после меня только уродец, именуемый Трикстером, с совсем ненужным ему половым аппаратом.
Он вперил свой жалкий, совсем уже не зевсоподобный взор, - вот до чего довели старика, угрызайтесь, - куда-то в сивый парик доктора Инессы Филд. Доктор Филд, в свою очередь, смотрела на четвертую пуговицу халата Семионовича, прикрученную нейлоновой леской.
- Дефектный зародыш Трикстера уже развивается, - успокаивающим тоном сказала она ему. - Вместе с его ликвидацией мы потеряем эти, как вы выразились, тридцать два запятая и тому подобное. Остается только думать. Правда, ребята?
И ребята задвигались, запоправляли очки, пиджаки, бицепсы, зашевелили мозгами и закивали в ответ сивому парику и элегантному комбинезону в обтяжку.
Они все работали в глубоко засекреченной группе Биотехнического института при ООН (БТИ ООН), занятой отражением самой большой угрозы, нависшей над человечеством.
...Экологический кризис побороли. Демографический - побороли. Энергетический - смешно. Вопросы международной конфронтации, недоедания, сверхорганизованной преступности и другие признаки расщепленного мира стали прошлым, правда, не очень далеким прошлым. Но мироздание, природа, творец или кто там еще, очевидно, решили подкинуть мирно благоденствующему сообществу людей новый повод для ускоренного лихорадочного развития.
Некоторые называли ее Космической империей, вспомнив штампы "космиксов", усердно впитываемых вместе с младенческим прикормом. Другие, желая доискаться первопричин, бормотали что-то об отставании общественного прогресса перед материальным. Третьи пускались в путаные предположения о том, что кимперийцы (сокращенно от Космической империи) - это выродившиеся биологические роботы какой-то погибшей галактической культуры.
Как бы то ни было, но программа "Трикстер" разрабатывалась против кимперийцев с целью расколоть их изнутри, ослабить. Группа Семионовича действовала в рассуждении того, что:
1. В иерархической системе, которую представляет Кимперия, есть группы, недовольные существующим порядком. Одни обижены тем, что их не включили в систему управления, другим не нравится, что им обкарнывают их и без того минимальные прожиточные права.
2. Недовольством этих слоев можно воспользоваться. Для этого и создан Трикстер, в световую память которого ввели все случаи обмана, коварства, объегоривания, облапошивания, предательства, подлости, хитрости, о каких когда-либо говорили мировой фольклор и мировая история. В его память заложили "Государя" Макиавелли, "Левиафана" Гоббса, а также "Артхашастру", "Заветы Конфуция", "Авесту" (в той части, где она говорит о правильных действиях царя в управлении государством). "Никогда бы не подумал, что эта рухлядь когда-нибудь еще пригодится", - визгливо голосил Семионович, в то же время кропотливо претворяя содержание этих безрадостных книг в структуру подсознания Трикстера. Вся остальная исследовательская масса сокрушенно качала головами, сочувственно вздыхала, одновременно поправляя очки, пиджаки, бицепсы, шевеля мозгами и обеспечивая нормальное развитие зародыша. И вот сегодня утром доктор Филд, прочитав в проекте известную резолюцию Семионовича, сноровисто синтезировала генетические векторы с икс-хромосомой и ввела их в плацентарное устройство. Векторы - эти специализированные подобия вирусов - деловито рассеялись по искусственным клеткам Трикстера, наградив его, таким образом, мужским полом со всеми вытекающими отсюда последствиями.
- Ну так что, будем для Трикстера делать Трикстершу? - пытал Семионович сотрудников. - Вместо раскола Кимперии наш бедный выродок будет заводить амуры по всей Галактике. И весь садизм случившегося в том, что ему никогда не удастся найти пару. Короче: расходитесь и думайте, как бы нам выкрутиться из этой ситуации. В вашем распоряжении пять часов. В восемнадцать часов я извещаю спецкомитет ООН о случившейся катастрофе. Я повешусь! Застрелюсь! - отчаянно закричал руководитель, выскочил в коридор и кинулся бежать в свой кабинет. "Утоплюсь!.." - в последний раз отдалось в коридоре, и желтая непроницаемая дверь его кабинета захлопнулась, отрезав дальнейший соблазнительный перечень. Через три часа доктор Филд позвонила возле этой шикарной, из полированного желтого дерева двери, и не просто полированного, а с какими-то соломенными и песочными прожилками; свет отражался и сквозил между ними и выходил навстречу глазу лимонно облагороженный.
"Он как восточный деспот любит окружать себя пышностью, - подумала доктор Филд. - А бедному Трикстеру и размножаться не моги". Пышная дверь щелкнула, ушла вбок, и Филд шагнула внутрь кабинета вместе с одним бородачом с бицепсами. Она торжествующе крикнула:
- Вот! Спаситель проекта! - И ударила небольшой сухой твердой дланью в загремевшую ответно грудь бородача. - Давай, Хединг.
- И не нужно будет вешаться и стреляться, - рассудительно начал бородач.
- Обнаглел! - взвизгнул Семионович.
- Это во-первых. Во-вторых, энергия Трикстера не будет бессмысленно отвлекаться на непроизводительное и сомнительное в его положении занятие, связанное, как это... с производством потомства.
- Не тяни-и! - совсем заагонировал Семионович.
- Его нужно сделать гермафродитом.
В кабинете на секунду поселилась тишина.
- А... - протолкнул в горло Семионович, бешено обрывая прикрученную леской пуговицу. - Э... Ясно. Как тебя теперь назвать? Молодец, действуй.
- Мне? - потерянно спросил Хединг.
- Ты что, не знаешь - инициатива наказуема? Делай Трикстера двуполым, полутораполым, многополым, по чтобы он остался сверххитрецом и смог перессорить всех кимперийцев. Иди, сынок, иди, и знай, что если ты не сможешь вытянуть проект, я вытяну из тебя все эти многие миллионы, отпущенные нам Объединенными Нациями, хоть бы нужно было для этого сделать тебя бессмертным. Поэтому желаю тебе удачи.
Поскольку другого выхода не было, Хединг выполнил задание, и Трикстер, снабженный уже набором противоположных половых признаков, развился до требуемой величины и зрелости, был в присутствии чрезвычайной комиссии ВС ООН извлечен из маточного устройства и передан команде педагогов-программистов.
Хединг и Семионович брели по пустым коридорам Центра по исследованию кимперийской проблемы. Люминесцентный пластиковый потолок скучно одаривал их прямоугольными оранжевыми кусками света. Две фигуры - огромная, широкоплечая, и низенькая, жирноватая, - молча вышагивали мимо печальных разноцветных дверей. На них было много табличек:
"Группа ипфряструктуры", "Б'"' обработки не входить. Биомоделированис", "Стратегия "Зет". За всеми дверьми теперь было тихо.
Наконец они дошли до неказистой дверцы в три четверти нормального человеческого роста. Семионович проюркнул очень свободно, а Хединг зацепил теменем о притолоку и хотел выругаться, но вспомнил, что Трикстер - мастер психологической игры и может использовать для своих целей любое вырвавшееся слово - ему только зацепку дай.
- Не бойся, можешь пока облегчать душу, - сказал Семионович. - Связь отключена.
- А зачем всех эвакуировали? Он ведь не взорвется.
- Этого не знает никто, - бесстрастно сказал Семиононич, и Хедингу показалось, что вокруг стало жутче. - Он предмет саморазвивающийся и самосовершенствующийся. Да, вот этот тумблер включает связь с ним.
И не успел Хединг простонать "не надо", как Семионович протянул жирную волосатую руку и щелкнул тумблером. Не раздалось ни звука.
- Не хочет, - объяснил Семионович. -- Да и разве необидно, когда тебе то разрешают, то не разрешают высказываться. А всех удалили отсюда затем, -- вспомнил он первоначальный вопрос Хединга, - чтобы понизить вероятность обмана. Чем меньше людей, тем меньше дураков, а чем меньше их, родимых, тем меньше вероятность побега Трикстера. Но одного все-таки для пригляда нужно держать.
Высказав таким неявным образом сомнение в умственных возможностях Хединга, руководитель тихо направился к двери.
- Я боюсь! - остановил его истерический голос. - Не оставляй меня одного!
Семионович, пылая язвительным гневом, обернулся: Хединг ошарашено смотрел на него. А из сетчатого динамика, вделанного рядом с тумблером, продолжали вырываться истошно-животные крики:
- М-м-э! Миленький, родименький Мозес Семионович! Не оставляй меня одного с этим ужасненьким Трикстером! Он меня скушает! Слопает! Снямает! Ай-ййй!
Хединг побурел.
- Хватит, Трикси! - цыкнул Семионович. - Это уже не смешно. Побереги свои шуточки и уловочки. Они тебе еще оч-чень пригодятся. Ну, я пошел, Христофор. Скучно тебе не будет. И ничего не будет, если ты приспособишься раскидывать мозгами в течение суток. И еще прошу - не проявляй своих комплексов. От них один вред.
Он вышел в низкую и оттого мрачную дверь. Христофор Хединг переломился в коленях, пояснице и напряженно сел. Прислушался. Слышались только одинокие гулкие шаги Семионовича, затихающие но направлению к лестнице. Даже несущая частота не шипела во включенном динамике. Все как-то раздражало, угнетало Хединга: и эти дурные дежурства по очереди всех сотрудников, и отключенные по всему Центру лифты. Они-то каким образом могли помочь Трикстеру сбежать? Еще соображение: если работы по формированию кибернетического шута завершены, то зачем его задерживать на Земле? Все программы науськивают его на полет в сторону Кимперии, зачем мучают беднягу Трикстера? А что это он молчит? Зеленая лампочка тускло светилась, свидетельствуя о включенном канале связи. Не буду говорить, решил Хединг. Стоит только заговорить - и ты уже начинаешь строить себе западню. Виртуозно сплетенной сетью диалога он поймает тебя и заставит работать па себя, и облапошит... Сколько времени? Полвторого. Стоит человеку остаться одному, как время совсем обнаглеет: то сжимается, то растягивается. Сначала Хединг, расхаживая, напевал сквозь зубы "ту-ту-ту, ру- ру-ру" и прочес, потом он снова переломился в коленях, пояснице, сел, закинул ногу на ногу, зевнул, щелкнул челюстью, закурил, потушил сигарету - вспыхнул голографический транспарант: "Кури, самоубийца, пироман! Недолго с табаком продлится твой роман. Коли от канцера копыта не откинешь, торжественно в Аид после пожара внидешь". Хединг от неожиданности выругался негромко. Наверное, это шуточки докторессы.
- Неформальный подход к подчиненным, видите ли, - сказал он себе под нос.
- Психология женская позапутаннее кимперийской, - откликнулся Трикстер.
- Ты думаешь? - восхитился Хединг, но, спохватившись, сжал губы и посмотрел на пол перед собой. - Вот анекдот о психологии кимперийца, -- сулящим тоном сказал Трикстер и сделал томительную паузу. Хединг набычился и удвоил внимание к пластиковому полу. Одна плитка его почему-то резко выпадала из общего фона - ну чистый малахит! Почему? Прораб, наверное, подхалтурил.
- Считаю, что ты согласился слушать, - продолжал Трикстер. - Приходит кимпериец… и видит вазу, стоящую вверх дном. Кимпериец очень удивился, подошел к вазе, осматривает: "Странная ваза, без отверстия". Взял ее осторожно, несет к сокустнику. В Кимперии, как выяснилось недавно, два способа размножения: кустовой и половой, - пояснил Трикстер ("Знаем", - буркнул Хединг).
"Смотри, - говорит кимпериец сокустнику, - какая странная паза - без горлышка". Сокустник берет вазу, переворачивает, изумляется: "И дна нет!"
Хединг стал меньше бычиться и, в третий раз переломившись в коленях и пояснице, уселся поближе к забранному золотистой сеткой динамику. Зеленый глазок индикатора то притухал, то разгорался, следуя какой-то сложной закономерности.
Потом Трикстер выдал байки о кимперийце и пьезоминерале, о кимперийце в период кущения, о кимператоре с расстроенным речевым устройством. Толи он их где-то слышал, то ли вычленил их инвариантную схему и поставил производство анекдотов на поток - этого Хединг не знал. Да ему сейчас и не хотелось ничего знать. Он чувствовал только облегчение - Трикстер, пока, видимо, его не обманывал. Он выстреливал анекдоты строго периодично, с паузами в тридцать секунд, - это Хединг засек по наручным часам и удивился: уже четверть пятого. Беседа сокращают дорогу.
Трикстер внезапно сделал паузу посреди анекдота.
- А дальше? - с разлету спросил Хединг. Трикстер продолжал, а ученый, свесив свои большие плечи, расслабив губы, слушал. Он внимательно таращился в сторону круглой золотистой решетки с мерцающим под ней зеленым огоньком. Огонек мерцал то медленнее, то быстрее, то в каком-то сложном, неизъяснимом ритме, совпадающем с ровными повышениями и понижениями трикстерова голоса. Хедингу стало хорошо: ведь не нужно никого теперь бояться, ведь бедный кибермошенник скучает, поэтому пусть болтает, я его всегда смогу выключить. Чтобы подтвердить себе эту возможность, Хединг протянул руку к красному продолговатому тумблеру. "...Ну тогда я пока закругляюсь, Христофор", - сказал Трикстер, и это тронуло Хединга. Он щелкнул тумблером вправо, зеленый огонек потух, стало тягостно, зевотно. Весь мир мерзко обнажился вокруг него: малахитовый квадрат, нелепо вклеенный посередине комнаты, пыль и затхлость - не работали климатизаторы (кто отдал такое идиотское распоряжение?), утомительный свет, царапины на пульте, складывающиеся в неизбежную надпись: "Здесь был Леон". Хединг торопливо крутанул тумблер влево и одновременно выключил свет. Зеленый огонек успокоительно замигал из тьмы, вокруг него мягко стал виться уже знакомый голос Трикстера, плетущий были и небылицы.
- Слушай, а что же ты меня не обманываешь? - спросил Хединг.
- Да вот... Основной блок трикстеристики отключен.
- То-то ты сейчас такой нехитрый.
- Ты не представляешь, как неполноценно я себя чувствую. Это можно сравнить с блокировкой какого-нибудь мозгового участка у человека, скажем, высокочастотным током.
И стало жаль Хедингу эту умную полуживую машину. Хотя все это вредные сантименты.
Временами Хедингу казалось, что Трикстер находился здесь, в этой затхлой комнате, и можно дотронуться до этого мозга, оплодотворенного усилиями миллионов людей со всех материков.
Разумеется, Трикстер находился за девятнадцать километров отсюда, погруженный в титанопластовую капсулу, и его медленно и ласково омывала питательная жидкость. Так что Хединг никак бы не смог до неги дотронуться. Ученый ухмыльнулся собственному желанию.
- Кимпериец вышел на стационарную орбиту... - пел Трикстер, зеленый огонек неонки дружелюбно подмигивал в темноте. Хединг блаженно вытянулся в кресле. Пел Трикстер, мигал огонек, кресло плавно подалось в одну, другую сторону, плавно завращалось. Вот и голос кибервраля это подтвердил: "Спокойно, так и должно быть... До конца дежурства далеко, следует отдохнуть... Кресло потихоньку поворачивается, это в порядке вещей... Зеленый уголек разгорается и угасает... Он успокаивает тебя... Все мышцы расслаблены, тело наливается теплой тяжестью..." Чудесно! Все так и делается. Сильнее и сильнее вращается неподвижно стоящее кресло, теплее и теплее внутри, теплее вроде бы и в комнате, тяжелее и ленивее тело.
И вдруг все исчезло.
Хединг видит: приходит к нему Трикстер и говорит: - Включи мне, будь другом, сектор трикстеристики, разблокируй реактор на корабле, а то не хватит энергии для антигравов.
- Но ведь нельзя! - усомнился Хединг. Усмехается тонкими губами Трикстер, играет дышащими зелеными глазами: - А если бы тебе какое-нибудь мозговое поле отключили? То же и мне. Хединг: - Но как я сделаю? Во всем Центре нет энергии.
- А аварийная? - Правильно! - Вскакивает Хединг на резвые ноги (никто еще не отключил), врубает аварийное питание на пульт - пошла работа. Разблокировал трикстеристику, зажег термояд на корабле... - Спасибо, добрый молодец, век тебя не забуду, - с чувством произнес Трикстер, плавно взмывая в зенит, весело дрыгая ногами (на левой подметка проносилась до дыр).
Хединг очнулся от визга Семионовича:
- Обманули дурака на четыре кулака, а на пятый кулак вышел Христофор Хединг дурак!
Хединг, лежа на полу, пристально посмотрел на своего руководителя. Да, он проснулся на полу, лежащим близко от пульта, немного наискосок к нему. Семионович хмурился и надувался, напрасно пытаясь изобразить суровость.
- Вы этого ждали, да? - спросил его снизу Хединг.
- Чего разлегся, вставай! - залился Семионович. - Пол не прибирался две недели, а он лежит и только не хрюкает. Ну Трикстер, ну шельма, ну архиплут! - Семионович вкусно потёр рука об руку, подмигнул Хедингу, потом выкатил свои кровянистые буркалы и рявкнул:
- Встать, стр-раж! До стеночки, пшепр-рашам пана! А Трикстер молодец. Все-таки вырвался, да. Хорошего плутишку мы сварганили, хоть и двуполого. Значит, будет хорошее плутишко-о.
Семионович выскочил и снова вбежал, держа перед собою пузатенькую бутылку, напевая и притопывая сосископодобными ножками. Хединг уже встал и уже чистился.
- Хлебнем для вящей радости! Как он тебя! Хитрюга! Это же надо догадаться - индикаторную лампочку, как гипнотизирующее средство. Он ведь из тебя сомнамбулу сделал! Никакого насилия! Только просил: включи то, включи се, разблокируй вон то.
Коньяк ароматными жгучими шариками пролился внутрь.
- Вот так он ими будет играть, - сказал, отдуваясь, Хединг и показал вверх, куда три часа назад бесшумно стартовал рукотворный обманщик. - А я, значит, первый объект блестяще прошедшего опыта.
Семионович внимательно посмотрел на него сквозь стаканчик с выпуклым желтым коньяком:
- Чувствуешь унижение, да? Но ведь нужно нам было как-то проверить его способности. И стерегли его для того, чтобы посмотреть, сможет он улизнуть или нет? И вот - улизнул. Это дает нам некоторую надежду, что Трикстер достойно выполнит свой долг. Ведь дает, да? Ну-ка, еще тебе плесну.
Сразу скажем, Трикстер достойно выполнил свой долг. Сначала он совершил переход к Лаприонской лиге - союзнице Кимперии. Там он, сформировав целую когорту политроботов, внешне совершенно похожих на тамошних жителей, внедрил их на планеты лиги. Политроботы стали вести активную антикимперийскую пропаганду, очень успешную: лаприонское общество давно было недовольно тяжелой зависимостью от Кимперии. Пришлось кимперийцам на время (а потом и навсегда) отложить великое дело завоевания Солнечной системы, заняться нелегким делом кардинального умиротворения.
Трикстер с огорчением обнаружил, что кимперийцы - в самом деле биомеханические образования, не обладающие свободой воли, значит, искушать и обманывать их бесполезно. Наверное, какая-то высокоразвитая цивилизация забыла парочку неисправных биороботов, которые размножились и породили государствоподобное образование. "При случае, коли сконтактируемся с этим безалаберным разумом, - подумал Трикстер, - нужно передать им свои "фэ".
Обманщик решил проблему кимперийцев гениально просто: если у кимперийцев вместо разума одни программы и их не собьешь с панталыку, то нужно дорастить их до разумности. И Трикстер распылил над всей Кимперией генетические вироидные программы, содержащие указание, как стать сапиенсом.
Теперь перенесемся через несколько тысячелетий. Конфликт с Лаприонской лигой стал свирепо-кровопролитным, поскольку обладающие разумом и свободой выбора кимперийцы додумались до стратегии, тактики, геноцида и психологической войны. Но и в самой метрополии вспыхнули волнения. К сожалению, много было недостойных, мечтающих не о благе кимперийском, но только о благе собственных телес. Чуял, чуял кимперийский правитель, что без внешнего катализатора дело не обошлось. Он вспомнил, как в юности подолгу наблюдал за озерами перенасыщенного солевого раствора на Варии (кимператор был варианец и стыдился этого). Годами стоит это озеро, и чудится, что оно будет стоять - прозрачное, тихое, благостное - вечность. Но вдруг попала пылинка, и начали неостановимо и стремительно расти кристаллы. Обламываешь один - возникает на его месте другой, сокрушил друзу - возникает восемь. Бесполезно.
Растерянно барражировали просторы Кимперии эскадры боевых ракет в поисках этой самой пылинки. Она была неуловима. Подбросив киберпророка на Евхимию, взвод диверсантов-андроидов на Смарру, Трикстер, наконец, перешел к усилению фракций в кимперийском правительстве. Начались подсиживания, интриги, ликвидации. Министр внешних сношений погиб во время прогулки на фотонной яхте - редчайшая случайность. Кимперия, разумеется, скорбит. Оппозиция незамедлительно ответила - в приступе покаяния покончил с собой премьер, прозываемый Тень Кимператора. Кимперия скорбит. Подлые массы волнуются. Министр поселений... Редчайшая случайность... Скорбит... Бунтуют... Советник о благе народа... Трагическая случайность... Скорбит... Бунтуют...
И вот Трикстер, получая ото всех своих агентов, смонтированных и обученных в его обширном биохимическом чреве, данные о положении дел по всей Кимперии, сделал вывод о ее неспособности дальше продолжать экспансию. Кимперия - это нелепейшее общественное образование, чьи границы в пространстве можно было представить в виде неровного, бугристого комка, в котором находятся десятки солнц, сотни планет и много кубопарсеков изумительно чистой пустоты, необходимой для выделки антивещества. На всем этом пространстве кимперийцы, заимевшие разум в результате усилий Трикстера, бодро поспешили к прогрессу (попутно заботливо прорежая слишком плотные слои поспешающих).
"А как же иначе? - успокоил себя Трикстер. - Всякая борьба сопровождается уничтожением уже отживших форм общежития".
Трикстер сделал несколько нуль-переходов, воображая радость, какую испытают земляне при сообщении о его победе. Кимперийцы теперь заняты сугубо внутренними проблемами, а когда решат их, то отношение их к другим разумам, наверняка, изменится. Выйдя в очередной раз из нуль-пространства на расстоянии 63 светолет от Солнечной системы, он подал голос о своей великанской победе:
- Давид свалил Голиафа! Алеша срубил Тугорхана!
- Что это он? - подозрительно спросил председатель проблемной комиссии "Трикстер".
- Метафорические биения, - кратко сказал биотехник Хвалынов и в волнении провел рукой по гладкому черепу.
Вся проблемная комиссия напряженно ожидала в зале нуль-связи дальнейшего развития событий. На многочисленных дисплеях одновременно замелькали разноцветные схемы и цифры - пошел доклад Трикстера о совершенной работе. Комиссия не смотрела на экраны - все равно она сможет познакомиться с этой информацией в распечатанном виде. Не это смущало. Люди, собравшиеся здесь, должны были решить судьбу самого Трикстера. Поэтому они расхаживали по всему залу, выращивая в разных концах его кресла и тут же разрушая их, подхватывая и бросая обрывки произвольно творимых разговоров. К председателю комиссии приблизился Главный аниматор Земли Щец и заявил:
- Я протестую против уничтожения Трикстера, если именно это вы собираетесь предложить нам. - Бедный старик в волнении подергал подбородком. - Система "Трикстер", будучи при возникновении достаточно элементарной, за тысячелетия, протекшие с момента его запуска на задание, стала чрезвычайно сложной. Она приобрела структуру и свойства. С известной долей уверенности ее можно считать уже личностью. Я против элиминации, как вы любите выражаться, Теодор.
Председатель комиссии отечески взирал на Главного аниматора (хотя был много моложе его), на его сверхъестественные, грубые, почти квадратные пальцы, давшие жизнь неисчислимым рукотворным существам. Он обратился к нуль-радисту:
- Отбей приказ, чтобы он оставался на месте. - Подождав время, необходимое для посылки приказа, спросил тревожно:
- Ну, как? Слушается?
- Слушается, - успокоительно протянул нуль-радист. - Так и висит в двадцати пяти парсеках.
- Недалеко, - председатель озабоченно поскреб мизинцем в ухе. Успокоительно улыбнувшись Главному аниматору, он сказал:
- Никакой элиминации не будет, дорогой. Я хочу предложить всем присутствующим нечто совсем противоположное.
Возвысив голос, - в этом не было необходимости, ведь акустическая система зала могла усиливать по необходимости голос любого участника комиссии, где бы он не располагался, - председатель стал излагать для всех:
- Вы знаете, Трикстер был запущен в сторону Кимперии три с лишним тысячи лет назад. Руководителем проекта был бионик Мозес Семионович - натура, как сейчас всем известно, импульсивная и несколько хаотическая. Наверное, именно, поэтому проект *Трикстер" оказался под угрозой срыва - сведения не общеизвестные. В архивах хранятся довольно путаные версии этого события. В общем, из-за ошибок в проектировании бионическое образование под кодовым названием "Трикстер" приобрело признаки мужского пола. Значит, в его мозгу образовались интересы, которые помешали бы выполнению задания.
- Почему произошла ошибка? - спросил кто-то из присутствующих. - Как же система авторедактирования?
- Еще не была разработана. Вы путаете тысячелетия. Представьте только всю убогость тогдашней биотехники! И подумайте только, они вышли из положения! Трикстер стал гермафродитом, подсознательные влечения, таким образом, были в нем нейтрализованы.
- А что значит обозначение "Трикстер"?
- "Трикстер" - это в мировом фольклоре этакий демонический обманщик, антипод культурного героя, - отмахнулся председатель.
- Все, что вы сказали, интересно, но...
- Какое это имеет отношение к настоящей ситуации?
- Ведь все равно мы будем вынуждены его уничтожить...
- Или перехитрить? - раздались нетерпеливые голоса.
- Вот-вот, перехитрить. - Председатель опять повернулся к нуль-радисту. - Как он, висит?
- Виси-ит, - опять успокоил его нуль-радист. - Указаний ждет. Радуется.
Трикстер действительно тихо радовался, вися на расстоянии двадцати пяти парсеков от Солнца. Скорее, не вися, а изнурительно медленно дрейфуя вокруг галактического центра масс. Но этим движением можно было пренебречь.
Трикстеру было радостно, что впервые за тысячелетия ему не нужно было принимать никаких решений, а только подчиняться. Наверное, потом это было бы тягостно - все время подчиняться, но пока давало блаженное чувство мыслительного отдыха. Трикстер устал от океана коварств и хитростей, который он щедро излил на Кимперию.
- ...Мы активизируем его комплекс размножения, - продолжал председатель, - и он будет вынужден сесть на первую попавшуюся планету, чтобы произвести и воспитать потомство. Этот цикл будет повторяться снова и снова - без конца.
Хвалынов вскричал:
- Нет! Я против этого! За тысячи лет Трикстер стал другим, каким - мы не знаем. Мы должны сначала выяснить, что он из себя сейчас представляет как уже разумное существо.
И Хвалынов убедительно погладил сбоку свою покрытую тугой лоснящейся кожей черепную покрышку.
- Ты против этого, а я против того, - смиренным тоном сказал председатель комиссии. - Каким же он может стать, если схемы хитрости и коварства вложены в его базовые программы, - примерно то, что у нас называется инстинктами? Ведь ты не можешь отменить у себя безусловный дыхательный рефлекс или пищеварительный?
К удивлению присутствующих, Главный аниматор Щец вмешался, склонив, как для бодания, суховатую седую голову:
- Могу отменить. И любое, так сказать, эмерджентное устройство может выработать комплекс мер, подавляющих фундаментальные экзистенциальные влечения...
- Загнул!.. Эк! - восхищенно крякнул председатель. - Но это все умные головные построения. А я предлагаю привести в действие программу размножения Трикстера. Этим мы потрафим нашим гуманистическим установкам - мне тоже не хочется уничтожать это выдающееся биоустройство - и одновременно сохраним нашу цивилизацию от возможных потрясений.
- Никаких потрясений не было бы, - упрямо сказал Хвалынов.
Председатель, медленно ступая, приблизился к диафрагме окна. Она послушно развернулась, открыв перед нестарым еще, сомневающимся человеком типичный среднеевропейский ландшафт - повсюду были разбросаны округлые вечнозеленые дубравы, изумрудными оттеночными лентами тянулись к горизонту заросли лаврочерешни, трицитронов, пробкового ильма, миндаля.
- Будем голосовать? - робко подсказал кто-то. Председатель коротко кивнул, по-прежнему глядя в овальное окно, где так восхитительно упорядоченно буйствовала рукотворная природа. Шестьдесят четыре голоса - за включение размножающей программы, пятьдесят один - против.
Трикстер сразу понял, что случилось. Он мгновенно наполнился лютой злобой, перемешанной с отчаянием. Проклятье! А ведь так хотелось вернуться, начать новое существование. Но теперь ему ничего не хочется, только отомстить коварным, хитрым землянам! Он простодушно летел на встречу с родиной (а как же назвать место, где тебя создали, где ты впервые приобщился к мировой хитрости), а они, проклятые, трусливые...
Чувствуя, что уже не долетит, Трикстер ощущал внутри себя все увеличивающуюся массу, которая слабо пошевеливалась и уже не являлась частью его, а была уже полусамостоятельной. Вспыхнула в нем материнско-отцовская нежность. Он подозревал, что это включилась подпрограмма, обеспечивающая заботу о потомстве. Все они предусмотрели, все! В этом тяжелом положении он уже не сможет совершать скачки в нуль-пространстве - неминуемо погибнут зародыши.
Поэтому он успокоил свой гнев, огляделся в мировом пространстве и выбрал среди ближайших звезд одну, умеренной светимости и с целым облаком планет вокруг. Среди них - о удача! - нашлось несколько с твердой корой и густоватой атмосферой. Включив маневровые двигатели, Трикстер тяжело потащился туда, бережно неся в себе многочисленное потомство, уже имеющее в своем наследственном кондуите злые записи хитрости, увертливости, подлости.

Все знают планету Трикстер в системе желтого солнца Трикстер. Планета имеет обильную водородно-гелиевую оболочку, малое количество жидких сред. Масса ее три запятая пятьдесят три сотых земных.
Система Трикстер закрыта для посещения кораблей всех без исключения классов, объявлена зоной абсолютной опасности.
На дне газового океана ползают, бегают, плавают, летают, шумят хитрой листвой, борются друг с другом, улещают, подсиживают друг друга, пожирают друг друга миллионы разнообразных трикстеров - потомков победителя Кимперии. Эта "война всех против всех" не прекращается никогда.
У трикстеров нет ни времени, ни сил обратить свои органы чувств в сторону других миров. Это и хорошо. Что бы мы делали, как бы мы справились с таким противником - воплощением абсолютной хитрости, неким кибернетическим Ахриманом, выйди он на мировой простор?
Поэтому многие осуждали Главного аниматора Щеца, который самовольно ринулся в объятья самого опасного во вселенной небесного тела.
- Если мы породили ребенка-чудовище, - сказал он перед полетом друзьям, непреклонно покачивая маленькой сухой головой со всемирно известной тяжелой щеткой белых усов, - то мы ответственны за него. Миллионы наших детей мучаются на Трикстере в конвульсиях взаимоуничтожения. Не нужно притворяться, что если они не кровные отпрыски наши, значит, мол, мы им ничего не должны...
До сих пор о докторе Щеце ничего не слышно.


ПОСМОТРИ В ОКНО И СКАЖИ ЕГОРОВУ

         Она упруго шла на лыжах по вечер нему полю и мечтала. В своем внутреннем телевизоре Таня отчетливо представляла себя - в толстом, двойной вязки, оранжево-белом свитере, обтекающем ее классические формы.
Лыжня уже была залита вечерней фиолетовой тенью.
"От чего строится любое движение? - вольно размышляла Таня. - От спины и бедер. Спина и бедра - самое главное".
И она старалась начать всякий лыжный шаг движением бедер вперед. Получалось очень раскованно, тем более что на поле, окруженном со всех сторон мохнатым лесом, не было ни души. Потом ее вольные мысли переключились на чакры - узлы-аккумуляторы биоэнергии, находящиеся в теле человека, если верить древнеиндийским ученым, И, наверно, движение от бедер нужно, чтобы включилась энергия от самого могучего, нижнего аккумулятора - Кундалини чакры. Потом замелькали: анабиоз йогов, левитация, парахирурги и Лох-Несс...
Так бы она еще долго скользила выработанным норвежским шагом, равномерно вдыхая и выдыхая, играя мыслями. Впереди и немного в стороне обнаружился слабо колеблющийся - пар? туман? дым? привидение?
Таня задержала воздух, дыхание забурлило, сбилось. Между тем пар-туман начал вращаться вокруг своей оси, постепенно студенея. Когда он проходил стадию стеклянистости, в нем разбился и спектрально заиграл последний луч уходящего за лес солнца.
Сугробы превратились в груды фальшивых самоцветов. Впрочем, все быстро погасло. Сплюснутое в лепешку тело еще больше уплотнилось и стало непроницаемо молочным, с редкими серебряными проблесками по окружности.
"А ведь это НЛО", - одновременно растерялась и обрадовалась Таня. Она тут же сделала успокаивающее дыхательное упражнение и внушила себе: "Я спокойна. Я спокойна. Я молодец - невозмутима, как сама философия". Машинально она продолжала двигать ногами. Молочная лепешка, косо вися, медленно заскользила наперерез. "Ничего, ничего", - подбодрила себя Таня. Она вспомнила дрянно напечатанный (седьмой экземпляр под копирку!) якобы отчет о пребывании одного человека внутри НЛО. Так он утверждает...
Довспоминать не удалось - разом наступило ровное молочное безмыслие с отдельными зеркальными проблесками. Оно тянулось во все стороны, без конца и без края. Но сохранилось мучительное ощущение времени, которое текло и текло, и не было под рукой ни одной, завалящей, захудалой, облезлой мыслишки, чтобы это состояние обдумать. Было также чувство, что внутрь ее залезли и строго, упорядоченно, без злобы ощупывают каждое нервное соединение. А время несчитанное все течет и течет.
Внезапно молочность разредилась и пропала. Перед лицом Тани встала вертикально бело-зеленая бугристая стена, пересеченная темно блестящей извилистой жилкой. Справа к стене был приклеен коричневый спичечный дымящийся коробок. Одновременно разрешено было думать.
"Сейчас коробок загорится", - с наслаждением подумала Таня и моргнула. Тут бело-зеленые бугры превратились в заснеженные вершины елей, темная жилка - в незамерзающий Каскырский ручей, а спичечный коробок - в домик с бодро курящей трубой. Таня висела на громадной высоте. Она медленно снижалась, пошевеливая лыжами, ели нехотя раздавались в стороны, а домик сместился к центру и уставился на нее жерлом трубы. "Сейчас как ведьма, - подумала Таня, - нырь в нее! - и..." Заунывно насвистывал легкий ветер.
Тут внутри Тани раздался запредельный голос:
- Постучи в окошко и скажи Егорову, что мы существуем.
Нетронутый пухлый снег блестел в косых лучах солнца уже совсем близко. По поляне навстречу Тане скользила ее серо-фиолетовая тень. Вот они соединились ногами, и тень, наверное, ощутила глубокое удовлетворение.
- Не забудь сказать Егорову, - еще раз проговорил несуществующий голос, - мы существуем. - И замолк навсегда.
Таня несколько раз согнула и разогнула колени. Ноги дрожали. Она пошарила взглядом по замороженной сини неба. Вот разве это далекое белесое пятнышко (облачко?), тихо тающее в лучах солнца... Но в нем уже не было ничего чудесного.
А солнце-то тогда ниже было, - вспомнила Таня. Сколько же времени прошло, когда она без мыслей пребывала где-то? "И никогда не узнаю, где", - почему-то с грустной уверенностью подумала Таня, тихо бредя к темному домику, сложенному из крепких (сосновых?) бревен. Шурша нетронутым еще снегом, она подъехала под окно и постучала в него концом лыжной палки. Увидела мелькнувшее человеческое лицо, стала ждать, когда хозяин выйдет.
- Кого это в понедельник принесло? - сказал он въедливым тенорком, гремя щеколдой.
- Понимаете, я к вам с поручением, меня просили передать важную информацию, - одним духом выпалила Таня и поспешила к мерзлому скрипу открывающейся двери.
На пороге стоял что-то жующий жилистый Егоров. Он был слегка седоват и стар - никак не меньше пятидесяти. Таня разглядела сразу, что тренировочные штаны на нем драные, а кофта - странная: из зеркального серебристого металла. В ней отражалась опушка бора и розовое лицо Тани. Она посмотрелась в зеркальную кофту и поправила шапочку.
- Вы ведь Егоров?
- Но. Лесник, - сухо сказал Егоров. Таня растерялась от такой его сухости и зачем-то брякнула:
- Как жизнь?
- Дышит. Заходите.
Взмахнув огромными бровями, будто собираясь улететь, он повернулся и пошел через сени. Через созвездие дырок в тренировочных штанах мелькали кальсоны. Егоров звонко сыпал: - Извиняйте за мой внешний вид, отражающий мой внутренний облик. Что касается кофты, то ее подарили тут одни... шатальцы. В общем, садитеся салат есть.
Они сели за стол, застеленный новехонькой полиэтиленовой скатертью. Салат был из категории зимних, он стоял в огромной эмалированной миске. Таня вдруг поняла, что она смертельно устала и что не ела со вчерашнего обеда. Если сегодня понедельник! И теперь она стала погружаться в сметанно-растительный мясной вкус этого блюда. "Эти кусочки яблок в салате, - думала она, - как пульсары взрываются во рту: вспыхнул и погас, вспыхнул и... А ломтики соленых помидор, как живые, проскальзывают внутрь". Она вдруг вспомнила, зачем ее сюда доставили.
- Послушайте, - начала она.
- Зови меня дед Егоров. Все меня так зовут. Лесника деда Егорова кто не знает?
- Послушайте, дедушка Егоров, мне поручено вам передать... Из НЛО просят передать - они существуют.
"Своим неверием вы создаете им большие неудобства. Наверное, поле у вас такое, неверящее", додумалась в конце концов Таня и тут же удивилась: "А я еще поумнела - после общения с НЛО".
Егоров дожевал, положил аккуратно ложку и пропел:
- Та-ак. - Затем встал и скрылся в горнице: - Одевайся! Одевайтесь! - взвизгнул он оттуда. - Ты... вы, значит, из этой же бражки! Гипноз, голография и все прочее - для забивания мозгов. Не думайте, что мы такие темные - одиннадцать журналов выписываем.
Он вышел уже одетый в ватные штаны и валенки, подшитые веселой желтой кожей. Но зеркальная куртка по-прежнему сияла на нем.
- Пошли, - сказал он сурово. - Если вы из этих, то лучше вам уйти. Пошли, до Каскырова провожу.
Тут Таня заплакала. Она была гордая, поэтому не ревела в голос, а стояла и просто точила слезы.
- Вы, - сказала она твердо, - ожесточенный человек. Вас не проймет никакое чудо. Меня попросили передать вам, что ОНИ существуют, а вы согреться не даете и гоните, - она продолжала точить слезы. Егоров жалобно покряхтел, потом выдавил:
- Все же давайте-ка... пойдем.
Таня едва поспешала вслед за лесником. На своих широких, каких-то кургузеньких лыжах он шел емко, как бы нехотя переставляя ноги. Таня же с трудом удерживала размеренный ритм дыхания. Чтобы отвлечься от неотесанного и пугливого деда, она стала представлять, как все расскажет на работе. Эта новость почище тех, что приносит в лабораторию Лялька Гладышева, совершенно элементарное существо. Таня вспомнила, как в тот понедельник это существо пришло в новых джинсах и как оно, задыхаясь, говорило: "Ой, девки, на толчке "дикую кошку" урвала, два и пять скинула". Двести пятьдесят за джинсы! В Тане все возмутилось.
Вдруг она выкатилась на дорогу, оставшуюся, верно, после вывозки леса. Дед оглянулся и кивком показал: иди, мол, рядом. Видимо, он чувствовал себя неловко: тоненько откашлялся, поморщился, обнажая крупные, нагло-белые зубы. "Очевидно, протезы", - подумала Таня.
- Рябчик здесь раньше был, - сказал Егоров. - Нынче все изменьшилося. Уток опять много было. Они еще до войны куда-то девались, эти птицы, - и он робко, снизу вверх, глянул на высокую и плотную Таню. "А Фрейд был прав. Зов пола", - мелькнуло у нее про старика.
- Послушайте, - сказала она, отдуваясь - Егоров послушно сбавил темп. - Почему вы ничего не терпите чудесного? Ведь столько в мире чудесного. К вам постучались братья по разуму, а вы используете невежественную силу своего неверия, чтобы отогнать их. От вас, может, зависит судьба человечества!
- Что я - Господь, что ли, - огрызнулся Егоров. - Какие братья по разуму? Прощелыги, вот кто! Или спекулянты. Сейчас спекулянт хитрый пошел, хи-итрый. Он тебе и гипноз, и летательный аппарат изготовит. Слыхали, на прошлой неделе зэк на самодельном вертолете сбежал?
И он поднажал. Таня, задыхаясь, тянулась за ним из последних сил. Он покосился на ее малиновое лицо, снова сбавил.
- Они мне куртку вот кинули. Видите, блестящая какая. В жару в ней прохладно, а в холод тепло.
"Это не Егоров, а прямо чудо в перьях", - подумала Таня.
- И вы по-прежнему считаете, что это не НЛО?
- Галюсинации все это, голография! - заверещал Егоров. - Был я в городе, там через двое третий в таких куртках гуляет.
- Ничего подобного, - возразила было Таня, но он не слушал.
- Почему я думаю, что это галюсинация? - сказал он, остановился и объявил: - Перекур. Но курить не стал, а продолжал объяснять:
- Появляется оно и исчезает без следа. И если я не захочу, оно не появится. Значит, оно материализуется в мозгу, а не снаружи. А некоторые, причем молодые, его принимают за вещественность, - ядовито отнесся он к Тане.
"А он философ, дед Егоров". Таня спросила:
- Но во многих местах НЛО видело множество людей сразу?..
- Массовая галюсинация, - убежденно сказал Егоров. - Психическое заражение в толпе. Мне внук объяснил. Ну, пошли, а то потные, застынем.
- Ну, хорошо, - сказала Таня, пристраиваясь справа от Егорова. - В нашем мире такие... тела с такими свойствами не существуют. Но, возможно, есть параллельные миры с другими законами физики и вообще. И то, то вы считаете мороком, привидением, "галюсинацией", есть просто просачивание этих тел из параллельного пространства.
Ее звучный голос красиво отражался от красных сосновых стволов и наполнял все вокруг гармоничным гудением. Она продолжала:
- Первобытные люди были как дети, у них не было этой... жестокой силы неверия. Поэтому из рядом лежащих пространств могли свободно просачиваться НЛО, всякие там феи, сатиры. Я сама в детстве вот таких маленьких человечков видела, в одних плавках. Мне года три-четыре было. Я садилась в угол, нарочито принимала неудобное положение, задерживала дыхание, и тут крохотные самолеты начинали летать, а я их ловила, ну, как ос. Человечки в плавках являлись, я их трогала. Один, помню, утонул в ведре.
- Эйдетизм, - коротко проверещал Егоров. - Слыхали такое? Дети все, как в кино, представляют. Чудеса, говоришь? Да-а, кругом чудеса, в любом дереве, в любом жуке, а ты ищешь в каких-то пространствах. Вот у меня с отцом чудо было - бык раздавил телегой. Ты, дева, туда не забирай, там Каскыровский теплый ручей под снегом бежит. Ухнешь в него, что я с тобой делать буду? Значит, как дело было. Дрова везли, бык был трехгодовалый. Отец его ударил батогом, бык решил отомстить, телегой к дубу отца прижал, раздавил печень. Он повернул резко, когда до дуба дошли, и телегой отца к дубу прижал. Отец через некоторое время стал желтеть. Вот чудо, а? Он был вечный лесник, отец-то, сторож лесной.
- И вы тоже всю жизнь лесником? - любуясь заснеженным лесом, спросила Таня.
- Я после поволжской голодухи в самодеятельности работал.
Таня пристально сбоку глянула на Егорова.
- Чего смотришь? Уже восьмой десяток пошел, - проверещал старик, и голос его, как бы вращающийся со скоростью пять тысяч оборотов в секунду, неприятно проник в ее мозг. Как зубной бор. "Он все дичее становится здесь, вдали от людей", пожалела его Таня. Она сказала ему мягко, внятно, как маленькому ребенку:
- Ваши чудеса, конечно, тоже чудеса. Но они такие маленькие, они принадлежат Земле. А мир-то намного больше. В нем вам такое встретится, что и не снилось. Вы хотите замкнуть всех в тесном, душном мирке земных чудес. Да в каком веке вы живете? Раскройте глаза, посмотрите в бесконечность! От нее-то вам не отгородиться плотиной неверия. Среди чудесных происшествий существует иерархия, ну, понимаете, лестница, и ваши занимают одно из самых ее низших мест.
Таня замолчала. Понял или не понял? Егоров тоже промолчал, потом на ходу мощно прочистил нос и промолвил:
- Давай не будем меряться, у кого что лучше. Зачем лезть в параллельности, я только одно не пойму. Друг с другом поладить не можем, деремся, только клочки летят. Живых тварей ни за что не считаем. Они ведь тоже думают думу свою. Кайзер - собака была у дедушки. Кличка - Кайзер. А погибла на пчельнике. Стали когда баловать банды лесные после гражданской, дедушка с пчельника ушел. Кайзер хотел с ним идти. Дед говорит: "Кайзер, миленький, я уйду, ты уйдешь, кто на пчельнике останется?" Он все понял, остался. Ночью все ульи разорили, и собака пропала.- Дед проверещал это торжественно, с каменным выражением лица. Большие брови застыли, они никуда не хотели лететь. "Смешной старик", - подумала Таня.
- Что-то у вас все чудеса трагические, - сказала вслух.
- Ха! - каркнул Егоров. - А ты хочешь, чтобы они были, как в сказке, чтобы все хорошо-здорово кончалось? Настоящее, природное чудо всяко кончается.
"Какой узкий человек! - воскликнула про себя Таня. - Но в нем чувствуется здоровенный природный ум. Что-то в нем есть от Канта - такой же худой и непреклонный. Однако в этом лесу он совсем одичал. Узко, узко смотрит". Она слегка обогнала Егорова - шур-шур.
- Я думаю: каменный барьер неверия можно сломать с помощью науки и искусства. Вы ведь много читаете? Организуются лаборатории экстрасенсов. Искусство... Да оно просто распахивает перед нами дверь в другой мир! Помню, с концерта квартета имении Шостаковича я ушла, держась за кого-то. Это было что-то нечеловечески высокое.
Тут дорога круто повернулась и к тому же сделала нырок, Таню занесло - она врезалась в заснеженный кустарник, забарахталась в нем. Егоров вернулся, протянул ей лыжную палку. - Если дороги не знаешь, то и дело будешь пурхаться, - сказал он, отряхивая ее. Вдруг опять скривился.
- Что? - испугалась Таня.
- Да вот... В зубе дырка сделалась. Старость, видно, подходит. Наука ничего с кариесом сделать не может, верно? Там экстрасенсов вылавливают, а здесь понастроили в Каскырово многоэтажных домов - хорошо, верно? Улучшаем условия. Раньше деревня была, а теперь многоэтажные дома. Канализацию построили, и дерьмо централизованно в реку течет. Раньше его на поля вывозили как удобрение. А теперь в реку. Даже ключевая вода, и та твердая стала, жесткая, все от соли, от вашей машинерии чудесной, - скороговоркой закончил старик и махнул рукой. Вдали замелькала трансляционная каскыровская вышка. Егоров остановился:
- Не заметили, как пятнадцать верст отдули. Размышлизмы всякие, они вон как дорогу укорачивают. Ну, перекур.
Вдруг он схватил ее за руку и больно сжал, глядя куда-то поверх ее плеча. Она повернулась. Кусок воздуха над высокой тонкой елью начал струиться и завиваться. Ярко блестел под полуденным солнцем снег, а завивы густеющего воздуха, крутясь, приближались к ним. Опять брызнули разбитые солнечные лучи, опять зажглись вокруг них горы и поля поддельных самоцветов.
- Нету этого! - звонко заорал дед Егоров. По лесу прошел гул: этого... того... - Нету!
Его круглые глаза повернулись и уставились на Таню.
- Это все из-за тебя, - медленно проговорил он. - Твоя вера перешибает. А то бы - фу! - и рассыпалось НЛО твое.
Вдруг его глаза опасно заблестели, неужели что-то придумал? Таня хотела собраться, приготовиться, но Егоров запрыгал перед ней на коротеньких, разлапистых лыжах, завизжал, сбивая все мысли:
- Значит, во все веришь? В НЛО, в экстра... сенсов?
- Верю и буду верить! - страстно ответила она.
- В Бога, во Христа, в Змея-Горыныча? Глянь-ка: дракон! - и он ткнул пальцем вверх.
Таня послушно повернула голову. Там уже шатались деревья, ломаясь с необыкновенной легкостью, и среди них вывернулась громадная рогатая голова, вся в панцирных чешуйках. Она зевнула, посмотрела равнодушно на них ледяными желтыми глазами. Таня поняла, что это дракон и есть. Чудовище висело-висело, вдруг встало на задние лапы, и голова его ушла выше долговязой елки. Таня увидела, как с треском распахнулись серые крылья. Повеяло колючим ветром. Мах-мах-мах-мах! - отчаянно тужась, заработало чудовище.
- И-ак! - рявкнуло оно. И Таня на время оглохла. Ее лицо стало белее окружающего их снега - это она заметила в зеркальной куртке Егорова. Он весело щурил глаза, наблюдая из-под руки за небом.
Дискообразный НЛО, уже доспевший до состояния молочности, заметил опасность слишком поздно. Таня увидела, как он дернулся в одну, в другую сторону, заложил глубокий вираж. Но дракона наводил безошибочный охотничий инстинкт - верно, это был не первый его НЛО. Он срезал по прямой, разинул и сжал челюсти. Молочная громадная лепешка исчезла, блеснув напоследок серебряными краями. После этого дракон медленно рассеялся в ярком морозном воздухе.
- Ну, беги скорей, - сказал Егоров. - На электричку опоздаешь.

версия для печати    
© Copyright Вячеслав Букур   Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
© Copyright журнал "Стороны света"   При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
НАШИ ДРУЗЬЯ И ПАРТНЁРЫ
МОСКОВСКИЙ КНИЖНЫЙ ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН ЗОНА ИКС
 поиск в Зоне ИКС:
  Яндекс цитирования Rambler's Top100