поставить закладку

 
  стороны света №5 | текущий номер союз и  
Борис ХАИМСКИЙ
СВЕТ
Редакция журнала 'Стороны света'версия для печати  
Борис Хаимский

  Борис Хаимский

У Чарльза Диккенса сказано, что человек всю свою жизнь, и даже с мелкими подробностями, видит в момент смерти. Ивана Юлиановича Букина такие видения, с тех пор, как ему перевалило за сорок, посещали по меньшей мере четыре раза в год, и ничего - утром вставал и, взглянув на старые-престарые стенные часы с боем, с какой-то надписью нерусскими буквами (французской - по словам матери), как ни в чем не бывало шел на работу. Букин был маленьким человеком, уж так ему, как говорится, было на роду написано. То есть, не совсем так: когда был Букин маленьким, окружающие замечали в нем что-то особенное. Оно и потом осталось, ему только никак не удавалось разобраться, что же это такое. Работал Букин, несмотря на свой малый, почти карликовый рост, грузчиком - в местах, где принимают любого, кто готов ишачить за копейки. Отчего Букин, с его школьными, а потом и с уличными полезными знакомствами, не стал каким-нибудь антиобщественным элементом, он и сам не знал. Наверное, не хотелось. Иногда он даже, просматривая свою жизнь, как киноленту, весьма удивлялся этому обстоятельству.

В детский сад он ходил всего два дня в жизни, потом мать, видя, как ребенок от этого расстраивается, стала оставлять его дома, и Букин, часами сидя на полу, играл сам с собой, а соседи иногда заглядывали в комнату - проверить, все ли в порядке. Чтобы малыш не скучал, в комнате говорило и играло радио, особенно нравилась ему оперетта под названием "Черт и Катя", ее часто транслировали вечерами. Все это было очень давно, в каком году - Букин не помнит. Мать возвращалась с работы очень поздно, зато утром она иногда подолгу оставалась дома и тоже пела Букину арии из оперетт. Она и сына пыталась обучить пению, и Букин очень старался, но почему-то из этого ничего не вышло, хотя мать пела замечательно - все говорили. Маленькому Букину мать рассказывала, что в свое время могла бы стать артисткой не хуже Антонины Велегласовой, знаменитой любимицы всех наших вождей, с которой она, кстати говоря, когда-то вместе вступила на театральную тропу - в самодеятельной студии при доме культуры имени Ф. Э. Дзержинского. Но позже, насмотревшись на незавидную актерскую жизнь, решила, что надежнее ремесло швеи, и потом много раз убеждалась, что была права.
Мать Букина, случалось, даже подменяла в опере актрис, если те болели. Но главным ее занятием было шитье - мать служила (почему-то она любила говорить "я служу" вместо "я работаю") в театральных мастерских. Иногда она приводила Букина на свою работу, там было занятно - странные запахи, повсюду раскиданы и развешаны костюмы, и тетеньки постоянно что-то шьют или режут ножницами. Бывало, какая-нибудь из этих тетенек брала его с собой - послушать, прячась в кулисах, как поют артисты и посмотреть на них - не больше пяти минут, - и потом за руку отводила обратно в костюмерную. Должно быть, Букин уже тогда стал понимать, что человек он не обычный, не простой, потому что их с матерью жизнь от жизни соседей очень отличалась. Правда, со временем что-то в его судьбе сместилось. Возможно, это произошло, когда мать принудила его ходить в школу. Может быть, из-за роста - Букин был самым маленьким в классе, притом - очень обидчивым (известно, кстати говоря, что такие вот, очень маленькие, нередко становятся страшными преступниками). Шуток над собой он не выносил, а веселым одноклассникам это очень нравилось, они Букина от избытка энергии при каждом удобном случае толкали и дразнили. И оказалось, что Букин - страшный драчун. Если бы не сильные и рослые друзья из старших классов, которых боялась вся школа и которым он понравился за смелость, и еще потому, что умел рассказывать интересные истории -врал, как дышал! - одноклассники довели бы его до дурдома. А так вышло наоборот - маленького Букина, пока он отбывал обязательную учебную повинность, боялась вся школа. А еще выяснилось, что Букин терпеть не может учиться. Впрочем, к шестому классу он и тут приспособился: приучил учителей к мысли, что он пень пнем требовать от него какого-либо умственного усилия - пустая трата времени. Мать к его неспособностям относилась философски. "Ничего", - утешала она Букина, - "Дураки в Колонном зале, а умные в подвале", - от своей свекрови, бабушки Букина, она выучила много таких непонятных поговорок.
Из всех благ жизни мать Букина на первое место ставила независимость. Что же касается гражданских воззрений, то тут она ограничивалась известным мнением, что судьба всякого человека полностью зависит от политики государства. Когда сын вырос и отслужил армию, мать поступила мудро - выбила себе служебную площадь и переехала, а Букину оставила старую комнату. Став взрослым, Букин бывал у матери в первую и третью пятницу каждого месяца - приносил ей в починку свою одежку и слушал ее рассказы о юности и просто о театральной жизни.
Рисунок Сергея Самсонова


С соседями Букин ладил, они, правда, поругивали его за пьянство, но, в общем, если Букин и ссорился с ними, то вскоре мирился. Так что досаждали ему разве что две соседские кошки. Почему-то - Букин никогда не мог объяснить, почему именно - он с детства боялся кошек. Это бывает - среди тех, кто боится кошек, можно обнаружить некоторых известных своей храбростью военных, крупных политических деятелей, ученых, разбойников, педагогов... Раса тут, по-видимому, ни при чем, религионые предпочтения - тоже. Сосед-драматург, которому Букин жаловался за портвейном на свою фобию, утверждал, что кошки подчиняются луне, а луна в средние века, когда люди были мудрее теперешних, считалась обителью бесов. Иногда вечером, проходя темным двором к своему подъезду, Букин слышал вдруг, особенно весной, протяжный душераздирающий вой, пугающий богатством модуляций, - котам хотелось подвигов. В таких случаях у Букина вся кожа холодела и к горлу подкатывала тошнота. А на собственной лестнице его подстерегал чей-то короткохвостый полуперс, непонятным образом прознавший о слабости Букина; опасно выгнув спину, он выходил навстречу человеку, и, зажигая в глазах зеленые огни, отвратительно шипел. Букину, чтобы пройти мимо, нужно было собрать все свое мужество, и потом он долго вспоминал, как именно кот посмотрел на него и какие метнул лучи из своих желтых зенок.
Однажды, навестив мать, - она теперь жила в большом "сталинском" доме на Московском проспекте - Букин вышел из подъезда, обошел старух, сплетничавших тут же на скамеечке (что они именно сплетничают, он нисколько не сомневался), оглядел широкий двор... И почувствовав на себе чей-то очень бесстыжий взгляд, нервно обернулся. Бабки, занятые своими разговорами, в его сторону не смотрели, но возле одной из них сидела большая, серая, с белой грудью и мордой, кошка, она разглядывала Букина с откровенным любопытством, как будто знала про него что-то особенное. В оборотней Букин не верил, но глаза у кошки были настолько бесцеремонные - просто в душу проникали, - так что, если бы не старухи, Букин, может быть, подобрал бы палку и шуганул ее. Но кошка, конечно, была с хозяйкой. "Что вылупилась? Интересно, да?", - сказал Букин, но она взгляда не отвела, и когда Букин, пройдя пол-двора, оглянулся, оказалось, что кошка его все еще зачем-то изучает. Он до сих пор, четверть века спустя, помнит этот случай, и, вспоминая, качает головой и удивляется: что ей, собственно говоря, было от него нужно?

Похвалиться силой Букин не мог, зато был, в молодые годы, конечно, чертовски вынослив. Вернувшись из армии, он долго праздновал начало новой жизни - с тех пор пить так и не бросил. Иногда из-за своего постоянного пьянства Букин болел. И даже попал однажды в больницу на Удельной, устроила по знакомству одна из подруг матери, - и потом вынужден был искать новую работу. Наконец, с возрастом, вспомнив, что есть в нем что-то необычное, Букин научился не выпивать накануне рабочего дня больше полутора бутылок портвейна (это называлось у него "знать свою меру" и "я нашел свой ритм"). В конце концов он прижился на складе бумажной фабрики "Трудовой Буревестник". За что и почему Букину на этом складе присвоили кликуху "Мефодий" - непонятно. Он не обращал внимания на прозвище, был сдержан и дисциплинирован, иногда, конечно, запивал по-прежнему, но только со своей бригадой - с получки или с аванса.
Знакомым при встрече Букин, разводя руками, объяснял: "Вот - научила жизнь уму-разуму"! На работе говорил мало и редко, правда, иногда вдруг становился очень болтлив и в таких случаях долго не мог остановиться. Поначалу глядя на малые габариты Букина и на его широко растопыренные уши, некоторые складские работники, хоть и не слышали никогда о теории Чезаре Ломброзо, подозревали в нем серийного убийцу или еще что-нибудь в этом же роде. Но, понаблюдав пришельца подольше, пришли к выводу, что если природа и наградила в свое время этого коротышку какими-то дикими пороками, то все это в нем вином и водкой давно вылечено. Первый день на новой работе Букин провел, воинственно расправив плечи и молодецки сверкая по сторонам глазами: ну-ка, мол, кто хочет меня обидеть? Однако никто из рабочих его гордой осанки и свирепого взгляда не заметил. А убедившись, что новенький не сачкует и работать умеет, грузчики и вовсе перестали обращать на него внимание. Со временем у него даже приятели появились на складе. Но о второй жизни Букина никто из них не догадывался.

Вторую жизнь Букин вел не часто. Только в ясную погоду - в мае и летом. Притом, только белой ночью, в очень хорошем настроении, в полнолуние. Он жил на седьмом этаже бывшего доходного дома и под окном его комнаты жужжал Загородный проспект. Когда подходящее время наступало, Букин запирался от соседей на замок. Он брал бутылку портвейна, хорошие сигареты "Родопи" вместо "Авроры" и две пачки печенья и, не зажигая света, усаживался на подоконник с отцовской книгой. Отцовских книг у него было четыре штуки. Раньше было шесть, но три были одинаковые - тот же переплет, те же буквы. Правда, внимательно Букин к ним не присматривался, все эти яти и твердые знаки ему были не по уму. То есть, он любил их, даже обожал, но только как произведение искусства. В общем, на каждой из трех была надпись "Аполлонъ Карелинъ. П.С.С.", и он сдал лишние в магазин, в котором принимают старые книги.
Допотопные часы (мать запретила их продавать) били полночь. Погладив переплет первой книги, Букин ее наугад раскрывал и нюхал страницы. Они почти всегда пахли по-разному, постоянным и общим был только запах типографской краски и красиво стареющей бумаги.
Букин разглядывал иллюстрации, переложенные тонкой матовой бумагой (его мать называла такую бумагу папиросной), любовался шрифтами (см. выше) и сочетанием и расположением строчек. Долистав до конца толстый том, Букин принимался за следующий. Покуривая, он размышлял о прекрасных временах и о людях, читавших когда-то эти удивительные тома, и если у него случалась в запасе вторая бутылка портвейна, способен был засидеться над книгами до самого утра. Что за чудные видения рисовал себе Букин, он потом вспомнить не мог. Постепенно усиливался шум улицы. Утро - это быт, звуки коммунальной кухни, потом работа - вся эта главная жизнь, основная, но не истинная. А впрочем, Букин продолжал свою истинную жизнь и на работе. Часто эта жизнь состояла в обдумывании того, что ему в последний раз снилось. Не из-за суеверий - Букин был твердым материалистом и глубоко презирал всякие суеверия. Просто, сны были его главным после перелистывания отцовских книг удовольствием. Особенно с тех пор, как в стране поселилась (по-видимому, навеки) странная крыса по имени Инфляция, и Букин совсем перестал ходить в кино. Телевизора у них с матерью никогда не было, и желания обзавестись им - тоже. Конечно, мать всегда могла устроить ему контрамарку в один из театров, в которых у нее были знакомые, но спектакли, пересмотренные в детстве, и с теми же актерами, вернуть невозможно, а новые актеры и новые постановки Букину не нравились. Водку, пиво и вино заменой счастья не назовешь, это просто привычка, такая же, как, например, курение. Сны - дело другое, они действительно свыше даны были Букину - для украшения жизни. Но Букин жил не только снами. Его, например, посещали мысли об отце. Отцы бывают у всех, это Букин знал. Правда, без подробностей (тому, что ему пришлось слышать от хулиганов в школьные годы, а потом и в армии, Букин не верил, - хулиганы всегда плетут черт и что и врут, как дышат).
По рассказам матери выходило, что отец Букина погиб на какой-то войне. На какой - мать то ли не помнила, то ли считала, что сыну рано знать об этом. С ее слов Букин знал, что его отец сначала был артистом в разных театрах, но потом сказал, что играть советских людей ему окончательно опротивело, и поступил в школу командного состава. А в тридцать седьмом (так мать рассказывала) его направили на какую-то войну и он погиб - за три или четыре года до рождения Букина. Остались после его смерти книги и комната. Теперь мать Букина жила на служебной площади, а комнату отдала Букину. Портретов отца у матери не сохранилось - из-за войны и блокады, так она объясняла. Может быть, что-то в ее рассказах и не совсем так было, как на самом деле? Говорят, верить в этом мире нельзя никому. Но если все-таки кому-то верить необходимо в этой жизни, так уж лучше - родной матери.

Выпускник филфака Санкт-петербургского университета Бенедиктов устроился с целью непосредственного знакомства с подлинным характером своего народа грузчиком на склад "Буревестника". Цели своей, заметим, молодой почвенник ни от кого не скрывал - с какой стати, если ничего неблагородного она в себе не содержит? Он был живым и общительным человеком, легко усваивал общий тон разговоров, и быстро стал в бригаде почти своим. Однако, проработал филолог на складе всего две недели, а вышло так из-за Букина. Как-то в обеденное время Бенедиктов, сидя с мужиками в бытовке, учился "забивать козла". Рядом несколько человек разговорились о своих деревенских бабушках и дедушках; для Бенедиктова это был бесценный материал и он внимательно прислушивался к беседе, хотя сам поучаствовать в ней, к сожалению, не мог - у него не было родственников ни в одной деревне. Выяснилось, что бабушки и дедушки грузчиков раскиданы по российским деревням некомпактно и, зачастую, даже состоя в браке, живут на огромном друг от друга расстоянии - в целом же разброс грузчицких бабок и дедов по бескрайним просторам бывшей империи Бенедиктова просто ошеломил - при том, что сами грузчики - все! - были петербургскими старожилами. Но вскоре, в какой связи, непонятно, разговор о деревне превратился в спор, каким веником лучше париться: дубовым или можжевеловым. К дискуссии стали подключаться и другие грузчики, и у каждого нашелся свой рецепт: один хвалил веник из смороды, другой из ореховых прутьев, третий - из какого-то багульника, некоторые договорились даже до веников еловых и пихтовых. А один пожилой шалопай заявил, что на его родине, в Уссурийской тайге, народ парится вениками из рододендрона. А вот о березовом венике - истинном символе русской натуропатии - никто почему-то не сказал ни слова. Получалось, что кроме образованного человека вступиться за отечественные приоритеты в бытовке некому. У Бенедиктова даже мелькнуло подозрение, что весь этот разговор затеян специально, чтобы над ним подшутить, что его разыгрывают, но он эту мысль ототгнал, как совершенно нелепую: не могут обычные русские грузчики так придуриваться - слишком тонко. Как бы там ни было, филолог не мог молчать в сложившейся ситуации, он стал готовить речь в защиту родной березы. Но и говорить он не мог - играя в домино нужно неотрывно следить за постоянным изменением ситуации. И бросить не бросишь - кон ломать неэтично. Ну, просто… - нет слов! засада!! И вот, покуда в Бенедиктове боролись долг и чувство, в разговор вмешался Иван Букин - маленький пожилой грузчик, которому осталось доработать два-три года до пенсии. Избегая непечатных слов и от этого немного заикаясь, он высказал мысль, что, сколько бы не было в России различных банных веников и как бы не были они хороши, но лучше, чем сушила его липецкая бабушка - из весенней, только что распустившейся плакучей березы - веников нет и никогда не будет - конечно, если сушить умело, в общем.... Бенедиктов слушал Букина, которого все на складе почему-то звали Мефодием (Букин не возражал), с одобрением. К сожалению, Букин высказался довольно косноязычно, и стоило как-нибудь поправить его сообщение; Бенедиктов и поправил бы, если бы не висевшие на нем "баян" и "тройка-пусто" - кто-то, пока филолог, прислушиваясь к дискуссии, вертел туда-сюда головой, отрубил ему оба конца. "Мимо", - сказал Бенедиктов и постучал костяшками домино о дощатый стол.
"Рыба"! - отозвались грузчики и пошвыряли домино на середину стола.
В ту же секунду раздался оглушительный звонок, длинно оповестивший о конце перерыва. Во дворе ждали погрузки автофургоны. Рабочие поднимались с мест и выходили в коридор. Букин поспешно дожевал свой бутерброд, завинтил крышку термоса и сунул его в свой шкафчик. Из бытовки он вышел последним. В коридоре, дожидаясь его, топтался Бенедиктов - он, оказывается, пришел к мысли, что должен пожать Букину руку за то, что тот, защищая репутацию родной среднерусской березы, не побоялся выступить против общего мнения. Букин этот знак моральной поддержки принял без удивления и ответил на рукопожатие, почти не замедляя шага. На ходу кивнул: "Да… Березовый веник - он самый такой… Все знают… И про это же даже в книгах везде написано… Самое такое дерево береза для бани"…. И поспешил вперед, ясно чему-то улыбаясь. Бенедиктов шел сзади, мысленно составляя портрет обыкновенного русского человека. В конце длинного коридора, прямо перед выходом из складского здания на улицу, висели большие электрические часы. Букин поднял на них глаза, сверил со своими, наручными, и вдруг, усмехнувшись, погрозил складским часам пальцем. И, кажется, сделал им вполголоса какое-то замечание. Бенедиктова все это страшно заинтриговало, но расспрашивать Букина было некогда - большинство грузчиков уже собралось на погрузочной площадке.
Образ маленького Букина, грозящего круглому циферблату длинным коричневым пальцем, преследовал Бенедиктова до конца рабочего дня. Направляясь домой, уже за проходной склада, он догнал Букина и, тронув за рукав, спросил: "Иван, один вопрос можно? Ты не помнишь, что ты сказал часам в коридоре"? Букин остановился и с искренним изумлением уставился на Бенедиктова. "Я - что сделал?", - переспросил он. "Ну", - напомнил Бенедиктов, - "Помнишь, сегодня - ты погрозил пальцем часам и что-то им сказал"? Бенедиктов стоял молча. Что-то соображал, видимо. Потом резко спросил: "Когда и где это было"? "После обеда. Перед выходом на эстакаду - у нас там висят большие электрические часы…", - стал объяснять Бенедиктов, уже слегка растерянный, - тон Букина ему не понравился. А Букин снова задумался. Потом снова спросил: "Так значит, ты говоришь, я грозил часам пальцем. И разговаривал с ними"? "Ну, Иван!" - запротестовал Бенедиктов, - "Я же понимаю, что ты это не всерьез, а просто это у тебя был такой прикол. Я только хотел"… "Что - значит прикол?" - строго уточнил Букин, хмуря брови, - "Ты хочешь сказать - шутка"? "Ну, конечно, я хочу сказать, что ты пошутил", - обиделся Бенедиктов, ему показалось странным, что человек, который обычно двух слов не может связать без мата, вдруг апеллирует к литературной норме. "А по-моему, это ты захотел немного подшутить надо мной", - как-то по-особенному тихо заметил Букин, - "Люди иногда шутят надо мной из-за моего маленького роста. Вообще-то, я могу ожидать этого от кого угодно. Но от тебя, Борис, от интеллигентного человека, я этого никак не ожидал"! Вид у Букина, пока он говорил все это, стал совсем дикий, даже волосы на голове дыбом встали и страшно потемнело лицо, - видно было, что он ужасно разволновался. Потрясенный необычной отповедью (и, главное, от кого? - от самого косноязычного из рабочих бригады), Бенедиктов взмолился: "Иван! Я совершенно не думал шутить. Извини пожалуйста! Я тебе клянусь, я над тобой смеяться совсем не хотел. Я серьезно хотел узнать, что.… Да… извини, я больше не буду!"… Бенедиктов остановился, понимая, что в силу какой-то тупой инерции продолжает тему, которую лучше немедленно закрыть. "Борис", - потребовал Букин и поднял на Бенедиктова горящие глаза, - "Посмотри на меня внимательно! Я похож на сумасшедшего"? "Похож! Сумасшедший - совершенно точно!", - подумал Бенедиктов и решительно сказал: "Ну что ты, Ваня, ты совершенно нормальный человек, совершенно нормальный"! "Вот видишь! А ты говоришь, что я разговаривал с часами. Как будто я не понимаю, что часы - не живые. Часы - это неодушевленный предмет, зачем же мне с ними разговаривать"? При желании Бенедиктов был в состоянии объяснить, отчего иногда люди разговаривают с часами и почему необязательно считать их при этом ненормальными. Но он вовремя вспомнил, что где-то читал о том, что возражать сумасшедшим не рекомендуется, с ними лучше во всем соглашаться. И энергично закивал: "Согласен, Иван. Полностью согласен. Знаешь, что я сейчас понял? - Мне показалось"! "Вот видишь?", - воскликнул Букин, хватая Бенедиктова за руку, - "тебе показалось… тебе показалось"… - с ним сделалось что-то вроде тика. Бенедиктов окончательно испугался - он не знал, что делать, если с Букиным сейчас случится самый настоящий нервный припадок. Дернуло же его спросить Мефодия про эти чертовы часы! Точно говорят в народе: "Бес попутал". Букина нужно было каким-то образом немедленно успокоить. "Иван, я вот еще что понял сейчас. Мне иногда кажутся странные вещи, со мной это бывает. С тобой - никогда такого не бывает, а со мной бывает изредка. Вот мне и показалось". Букин стал успокаиваться. "Со мной ничего такого не бывает, мне ничего такого не кажется", - согласился он с Бенедиктовым, отпуская его руку, и вдруг, снова схватив Бенедиктова за локоть, крикнул: "Борис! Никогда больше не говори мне таких вещей, если хочешь, чтобы я считал тебя моим другом! Ты слышишь: Никогда не говори мне таких вещей. Обещаешь"? "Слово даю", - поклялся Бенедиктов и для убедительности перекрестился. "Нет. Этого не надо!", - замахал руками Букин, - "Я в Бога не верю"! "Ну, тогда, Иван, просто поверь мне", - сказал Бенедиктов, удивляясь собственным словам: до сих пор ему никогда не приходилось произносить что-нибудь в подобном роде, впечатление было такое, будто кто-то свыше внушил ему эту фразу. Букин вздохнул и окончательно успокоился. И коллеги, пожав друг другу руки, наконец-то разошлись в разные стороны. Утром следующего дня Бенедиктов нашел, что изучение народного характера слишком затянулось. А по дороге на работу окончательно понял, что на самом деле всегда был европоценристом. Спустя два часа ему удалось уговорить заведующую складом, с трудом правда (она обожала непьющих рабочих) выдать ему его трудовую книжку. Через неделю он уже работал в редакции электронного издания, посвященного биржевым курсам и стратегиям дилинга. На этом мы и расстанемся навсегда с Бенедиктовым, чтобы продолжить и довести до конца историю Ивана Букина.

Изредка Букин читал книги. Само собой, современные, без твердых знаков на концах слов и без ятей. Ну, там - про то, как Наталья Гончарова изменяла Пушкину, еще - рассказы В. Белова, повести Ю. Бондарева…. В его комнате, прямо напротив двери, чернел на фоне желтых обоев некогда прекрасный кожаный диванчик, набитый конским волосом и протертый до дырок. Мать рассказывала, что этот диванчик украшал когда-то апартаменты самого Мамонта-Дальского (был такой артист в Петербурге еще тех времен, причем, по словам некоторых старух, выдающийся). А при эвакуации Дома культуры, милого сердцу матери Букина, диванчик каким-то образом остался в ее комнате. И на нем-то Букин, когда ему случалась пропиться до копеечки, и почитывал - что-нибудь про футбол в газете, а так же чепуху, которая немедленно забывается - так он коротал время до получки.
Теперь, дойдя до букинского дивана, мы можем наконец перейти к нашей самой главной истории. Случилась она с Букиным задолго до его инцидента с Бенедиктовым, и вообще до "Буревестника". Букин в то время был рабочим в Петропавловке, в Музее истории города.
Как-то раз Букина пригласили на день рождения друзья его матери. Эти люди, уже пенсионеры, жили в Агалатове. В гостях у приличных людей Букин обычно пил немного, он, когда надо, умел себя сдерживать. И все же, только когда мать вспомнила, что пора ехать домой, Букин сообразил, что городской транспорт, пока они доберутся до Финляндского, ходить уже не будет. В результате мать осталась у хозяев, а Букина ночевать позвал к себе почти незнакомый дальний родственник, он жил в конце Гражданки, рядом с троллейбусным парком, и надеялся, что троллейбусы в его края в час ночи еще будут.
Им повезло: успели, выйдя из электрички, сесть в последний троллейбус, полупустой - кроме них там было человек семь мужчин и женщин разного возраста, и еще двое пьяных молодых людей, но эти скоро вышли. Оставшиеся пассажиры были трезвы, утомлены и немногословны. На подступах к Ручьям долгие бетонные заборы чередовались с пустырями, ночь за окнами, как всегда летом в Петербурге, совсем не мешала обзору окрестностей, а проспект был отчего-то совершенно пуст, хотя в последние годы ночное движение бывает, как правило, почти таким же оживленным, как днем. Конечно, всем пассажирам, включая Букина, хотелось поскорее попасть домой. Вдруг троллейбус сбавил скорость и стал. Впереди горел зеленый светофор, а водитель спокойно курил в кабине, убрав с баранки руки. Народ в троллейбусе заволновался, зашумел: "Почему стоим? Отчего? В чем дело? Водитель"?!
Чтобы облегчить себе общение с публикой, водитель отодвинул стекло, отгораживающее его кабину от салона, и совершенно спокойно сказал: "А во-от туда посмотрите"! Букин вместе со всеми повернул голову в указанном направлении и увидел впереди и на неблизком расстоянии - метрах в ста, наверное, - неторопливо переходящую проспект кошку. Кошка, кстати говоря, свой переход уже заканчивала, спустя две секунды она уже устроилась на травке, на пустыре, и стала умываться. И тут уже все стали дружно хвалить водителя за сообразительность: "Молодец! Правильно-правильно! Стоим! Будем ждать"! Ждали довольно долго. Зеленый свет сменился красным и снова стал зеленым, но никто не возмущался - с судьбой не шутят! Наконец далеко впереди мягко возникли фары. Приближалась иномарка. Какая-то девица, выглянув в окошко, крикнула: "Давай-давай, едь быстрее"!
Что подумал водитель, неизвестно - иномарка была с зеркальными стеклами. Она пересекла невидимую "роковую черту", и люди облегченно вздохнули: "Ну, всё, едем, ура! путь свободен"!
Случайно так совпало или нет, но именно с тех пор Букина стал мучить очень неприятный сон, первое время один и тот же: Букин лежит в своей комнате на своем диване. Свет выключен, темнота вокруг - вот, собственно говоря, и все. Отдыха этот сон не давал никакого, и вообще, противно было, хоть и не смертельно. Но через пару дней оказалось, что это еще не весь сон, а только его начало. А дальше вот такое продолжение: допотопные часы на стене бьют полночь и непонятно, снится Букину этот звук или доносится сквозь сон бой настоящих часов? И тода из-за стены или еще откуда-то является черт, серый, как небо над Петербургом в декабре-месяце. Он при том и пустой - строго говоря, его нет. Ощущая присутствие враждебной силы, Букин слабел, а черт начинал издевательства - хуже, чем у любых садистов, о которых теперь часто пишут в газетах. И каждую ночь этот сон про черта продолжался с того места, на котором его утром прервал будильник. Больше всего черт любил судить и карать. В этой роли он очень официально представлялся Букину, как следователь Бланк. Он извещал: "Букин, мерой пресечения вам определили изометрическую проекцию. Рекомендую со мной сотрудничать". Букин не знал, что значат эти слова, он в школе до уроков черчения не доучился, но дисциплинированно становился схемой и лежал, стало быть, в изометрической проекции. Черт был где-то сзади, за головой, он подробно расспрашивал, что было с Букиным там-то и тогда-то - с кем пил, что потом делал? Он все записывал - Букин слышал, как он макает ручку в синюю стеклянную чернильницу и скрипит железным пером по каким-то бланкам. Попутно черт спрашивал Букина, знает ли он, какие ему за то и за это грозят наказания? Букин почему-то все знал. Казалось бы, чего проще: выпей на ночь как следует, и утром не вспомнишь, что видел во сне, если вообще что-нибудь увидишь. Но в случае Букина этот метод почему-то не сработал. Букин, если только не напиваться до полной отключки, всегда помнил сны, будто не спал, а пережил все наяву - такая была у него привычка. А каждый вечер отключаться - скоро попадешь в дурку, он там из-за белой горячки раз уже был, возвращаться туда не хотелось.
На некоторые вопросы Букин наяву бы - умер, а отвечать не стал бы. Но во сне черту достаточно было пригрозить Букину перечертить его в какую-то особенную плоскость, и Букин начинал колоться, то есть, виниться. Самое интересное, что когда днем он спрашивал себя, что в его жизни было - из того, в чем он сознался ночью, - он редко мог что-нибудь за собой вспомнить. Впрочем, он, бывало, действительно чудил в отключке, ему, кстати, и друзья рассказывали несколько раз, что он вытворял, хорошо перебрав, так что - дьявол его знает, может быть, у черта на него действительно был некоторый материал? Хотя вопрос глупый, принимая во внимание, что чертей не существует, и в следующий раз - думал Букин - нужно просто послать его подальше - вот и все!
В следующем сне он решительно отказался "сотрудничать", но черт только рассмеялся. Он сказал, что именно таких, прямых и честных, ему и нужно, и Букина он берет в штат. С этого момента сны приняли новое направление.
Например, черт изображал суд в котельной какой-то омерзительной больницы или тюрьмы, не поймешь, - он обожал жечь кошек в угольной топке, и Букин должен был ему прислуживать. Между прочим, кошкам, среди разных их преступлений, постоянно инкриминировалась служба числу Зверя, и в этом чувствовалась какая-то неувязка. У соседа-драматурга Букин, как бы между прочим, поинтересовался, не знает ли он, что за число такое? - полученная информация была похожа на возвращение в ночной кошмар. И главное, получалось, что в таком случае кошки черту - свои, - и какие же у него тогда к ним претензии? Впрочем, вразумительно задать этот вопрос Букин не смог бы ни во сне, ни наяву, потому что слово "непоследовательность" в его лексиконе не присутствовало.
Каждой кошке черт зачитывал список ее грехов и приговор, потом ставил печать, остальное поручалось Букину. И снова Букин почему-то слушался. Да, он кошек не любил, однако, жечь их живьем ему страшно не хотелось, несмотря на то, что в детстве, когда лечился однажды в кардиологическом санатории, он ходил с другими ребятами в котельную смотреть, как этим развлекается кочегар дядя Витя. Он сказал об этом черту, а черт ответил, что работа - она работа и есть, а про "нравится-не нравится" забудь! Кошки шепотом просили Букина их отпустить. Черт, конечно, услышал и за халатное отношение к обязанностям (Букин якобы дал сбежать двум кошкам) объявил ему взыскание. Почему-то взыскание называлось "карцер". В тот день Букин с приятелями выпили после работы много пива, пиво он запил перед сном крепленным и заел все двумя плавленными сырками, надеясь, что после таких основательных мер никаких снов не будет. А приснилось ему, что он проснулся в гробу - оказывается, он уже умер, а черт над ним плачет, прощается. Тут же черт пригласил проститься родителей Букина, и родители (отца было не то два, не то три) приходили с цветами, причем, мать была в белом саване, с цветами на груди, лицо белое, как бумага. Отцы - лица разглядеть никак невозможно из-за вьюги - стояли на белой равнине, окруженные темнолицыми людьми с обмороженными руками и в одинаковых серых бушлатах, и такие же бушлаты были на отцах. Но пока вглядываешься, обнаруживаешь себя в лесу, и тут же, один, лежит на спине под елкой отец, и снова лицо отца засыпано снегом. А кругом солдаты стоят - приказывают Букину зарыть тело.

Букин просто-напросто не высыпался. Работа у него и так была нелегкая, а теперь уже и с утра ноги были чугунные, голова ныла, в ушах звенело. Иногда во время работы ему отчетливо представлялся поганый голос, как будто черт и наяву продолжал свои издевательства. Букин крепко сжимал кулаки, скрипел зубами, и тут только замечал, что думает не о работе, а об этой твари, причем, думает, как о реальном существе - мечтает, как бы разделаться со скотиной за все пакости. В общем, против черта, есть он на самом деле или нет, нужно было срочно найти эффективное средство. Шло время, а Букин все еще не знал, что предпринять, не к психиатру же идти, в самом деле!
Поначалу, чтобы избавиться от всего этого и еще от разной гадости, рассказ о которой не доставил бы никому удовольствия, Букин попробовал перед сном осенять и себя, и свой диван крестным знамением. Он заранее поинтересовался у матери, крестили ли его в детстве, и оказалось, что, мать, хотя и не была уверена в существовании Бога, окрестила своего ребенка через два месяца после родов. Как нужно правильно перекреститься, Букин узнал у соседки и в тот же вечер, отходя ко сну, произвел первый опыт. Однако, результат получился совершенно обратный ожидаемому.
Букину снилось, что он спокойно проспал ночь без снов, проснулся и собирается на работу. Он уже взялся за ключ, чтобы запереть дверь, но вдруг черт сказал откуда-то добрым голосом следователя: "Рано выходишь - пять утра только. Расслабься, отдыхай, я сейчас баб позову. Тебе баб позвать, или лучше девок"? Он вдруг сделался любезным, и Букин, не думая ни о чем таком неприличном, почему-то сказал: "Девок". "Окей", - согласился черт, - "А принесешь планы объектов"? "Принесу", - пообещал Букин. "Смотри. А то - семь лет без права переписки легко могу устроить", - пригрозил черт полушутя. "А девки где?", - спросил Букин, осмелев. "Да вот же они, Букин, ты слепой?" Действительно, две очень реальные голые бабы уже хихикали рядом с Букиным в постели - оказывается, он и не вставал еще. Бабы стали щекотать и щипать Букина, он отбивался и вырывался, а они над ним смеялись и не выпускали. Букин и сам был голый, пока не вспомнил, что он теперь ложится в постель во всей своей дневной одежде, это и спасло его от греха, но только он об этом вспомнил, как оказалось, что в постели с ним никакие не бабы и не девки, а сам черт. От новых мучений его избавил будильник, Букин вскочил с дивана, огляделся - за окном, по-зимнему темным, сияли уличные фонари. Букин подошел к двери, и как только его левая рука привычно нашла и повернула выключатель, свет прогнал остатки наваждения. "Да будет свет!", - сказал Букин радостно. Откуда взялось в русской речи это изречение, он понятия не имел, но в этих словах было что-то обнадеживающее и бодрящее. Тут же Букин вспомнил - по ассоциации, что ученье свет, а неученье тьма, и этот новый афоризм заслонил какую-то мелькнувшую было мысль, очень нужную и важную. Тем не менее, первое изречение привязалось, и Букин, бредя мимо дворников, сгребающих в кучи снег с тротуаров, на свой склад за Лиговкой, повторял то про себя, то вслух: "Да будет свет!". Свет понемногу прибывал, и пока Букин малолюдными переулками дошел до своей проходной, стало вполне светло, несмотря на то, что утро, как всегда зимой, было пасмурным.
Обеденный перерыв Букин использовал, чтобы записаться в библиотеку.
Его просьба библиотекаршу очень удивила. "Немодные какие у вас интересы", - сказала она Букину, - "Все-таки, у нас на дворе двадцать-первый век. Хотите, я вам классный детективчик подберу"? "Нет, это в другой раз", - отказался Букин, _ "Мне нужно одного мракобеса победить". "Мракобеса? Вот эта да! Где это вы нашли в наше время мракобеса"? - заинтересовалась девушка. "Есть один в моей коммуналке", - уклонился Букин от чистосердечного признания, - "достал меня своим религиозным бредом, прямо душу вынимает. Вот вооружусь против него научными знаниями - сразу утухнет".
"Мы, наверное, эти брошюрки давно списали, теперь научный атеизм никого не интересует", - усомнилась библиотекарша и отправилась шуршать по библиотечным закромам. Порыскав там некоторое время, она принесла Букину несколько ветхих книжечек: "Без бога широка дорога", "Что такое талмуд?", "Забавная библия" и еще какая-то, без обложки, Букин полистал ее и вернул - речь в ней шла о каких-то кумранских рукописях. От разоблачений талмуда он тоже отказался, даже обиделся: "У нас в коммуналке нет ни одного еврея. Вы мне дайте, что русскому человеку подходит!", и библиотекарша чуть не выдала ему еще одну книгу, "Абевегу русских суеверий", но вовремя удержалась, потому что читала ее сама.
И снова расчеты Букина не оправдались - даже слова сказать не успел черту о научном атеизме. Черт, оказывается, уже знал о походе Букина в библиотеку, и по этому поводу он изгалялся над Букиным всю ночь, развалясь рядом с ним в темной комнате на черном диванчике - козлиные ноги в сапогах, на брюхе золотая цепочка, а самого как бы и нет. Выражался по-научному, как некоторые интеллигенты, советовал почитать Ленина об эмпириокритицизме и сравнить с трудами каких-то Лопатина и Плотина, о которых Букин ничего никогда не слышал, скорее всего, черт их сам и придумал.
Днем Букин, как обычно, убеждал себя в том, что во сне все ненастоящее и на самом деле никакого черта в природе нет. Но, как уже было сказано выше, есть он или нет, а голова у Букина теперь постоянно болела с самого утра и, вдобавок, в мозгу, где-то очень глубоко, накопилось, день за днем, очень неприятное, похожее на страх, чувство. Одновременно выросла и ненависть к обидчику и, забыв, что он атеист, Букин снова принялся мечтать, как бы он разделался с этой поганой тварью, если бы нашел против нее какие-нибудь подходящие приемы. Ни к селу ни к городу ему вдруг вспомнился один случай.
Как-то летом Букин встал со своего дивана и, пользуясь законным воскресным отдыхом, вышел прогуляться в сторону магазинчика, круглосуточно торгующего алкогольными продуктами. Не успел он дойти до соседней парадной, как наткнулся на трех дошколят. Утро было теплое, дошколята гуляли полуголые и один из них, в тот самый момент, когда к ним приближался Букин, спросил другого: "С чего это у тебя бусы на шее?". "Это не бусы. Это четки", - ответил мальчик, - "потому что мы с папой и мамой кришнаиты". "Кришнаиты? Что это такое", - удивился первый мальчик. Букин, как всякий взрослый петербуржец, о кришнаитах кое-что слышал, даже видел несколько раз издали, как они проходят вприпляску по Невскому, и ему стало интересно. Он приостановился, якобы для того, чтобы прикурить и глядя куда-то в сторону. Дети не обратили на него никакого внимания. "Кришнаиты - потому что мы поклоняемся Кришне. Кришна - это такой индийский бог", - объяснил дошкольник-кришнаит. "А мы христиане. Надо носить крестик. Вот у меня - крестик", - возразил первый дошкольник. Тут вступил в разговор третий мальчик. Он сказал: "А мой папа милиционер. Мы с ним занимаемся боевым самбо. Он как даст и вашему Христу, и вашему Кришне - вы все на небо улетите"! Букин прикурил и пошел своей дорогой. Про себя он думал: "Мент-то как раз правильно! Правильно своего воспитывает. В жизни главное - сила. А все боги эти - одна ерунда". И собственная справедливость (вообще-то Букин со школьных лет привык презирать милиционеров) ему очень понравилась. И вот, теперь, он впервые в жизни с удовольствием в милицию, если бы там ему могли чем-нибудь помочь, но, разумеется, такое обращение значило бы только, что он действительно сошел с ума.

Он теперь ложился, не гася света, и пытался перед сном изучать антирелигиозную литературу, однако, устав за день от тяжелой работы, засыпал, уронив брошюру на нос. Конечно, лучше ему от всего этого не стало. Между прочим, во сне в его комнате всегда был полумрак; правда, осознал это Букин не скоро.
Как-то вечером он курил, опершись локтями на подоконник и любуясь улицей в раскрытое окно кухни. С некоторых пор ему разонравилось проводить темное время суток в своей комнате. Летом - то ли дело! Ни к селу, ни к городу Букину вспомнился случай с кошкой и водителем троллейбуса, после которого, по странному совпадению, в его снах завелся черт.
"Сколько все-таки у нас людей верит во всякую такую чепуху. Я-то еще ладно, я только во сне, а они ведь на самом деле", - думал Букин.
В кухню вошла соседка и удивилась: "Ты чего в темноте-то? Есть же электричество", - и включила свет. "Да будет свет!", - радостно откликнулся Букин. И вдруг его озарило: "Вот что нужно - во сне свет включать"!

Первые попытки были неудачными. Ложась, Букин давал себе задание: первым делом, как только уснет, он должен увидеть слева от двери выключатель, подойти к нему и включить свет. Но одно дело решить, а другое - исполнить. Особенно, если вечерами ты много лет пьешь вино. Выпьешь - хочется прилечь. И вот уже ты уснул, а во сне темно, и выключателя не видно. А главное, никакими силами Букину во сне было не встать с дивана, и черт, разумеется, нагло этим пользовался. Проанализировав ситуацию, Букин пришел к заключению, что главная беда заключается именно в его горизонтальном положении. С какой стати он вообще привязан к дивану? Стоять в полный рост - вот что нужно. Причем - рядом с выключателем. Теперь, выпив водки или портвейна, Букин приступал к упражнениям. Вскоре стало понятно, что портвейн волю не усиливает. Эффект от водки был иным: встать с дивана Букину не удавалось, зато он от этих попыток просыпался, и черт на время оставлял его в покое. Одно плохо - днем ему страшно хотелось спать, еще хуже, чем раньше. Помогло Букину простое обстоятельство: к пятнице у него кончились деньги, и спать он лег и голодный, и почти трезвый. Впрочем, ему было не до еды - Букин был одержим новой идеей. И получилось: Букин сумел во сне и встать с дивана, и отойти от него. Правда, недалеко, но, в общем, начало было положено. А черт опоздал; то есть, он был тут как тут, никуда не делся, но все-таки Букину, впервые за целый месяц, было легче, он уклонялся, когда черт хватал его пустыми лапами, и даже крикнул: "Да будет свет"! С этих пор черт стал вести себя потише, видно, чего-то опасался. Букин ожил и решил на время отказаться от спиртного. С понедельника он выходил в отпуск, стало быть, мог без помех отдаться тренировкам. Своей конечной цели - раз и навсегда разделаться с обидчиком - он теперь не забывал ни на минуту ни ночью, ни днем. Черт, правда, пытался угостить его во сне хорошим портвейном, но стоя Букин соображал лучше, а на насмешки черта и заявления, что, дескать, он, Букин, не мужчина, перестал обращать внимание.
И вот, через неделю после первого успеха, настал час победы. Букину приснилось, что он стоит в коридоре у входа в свою комнату. За дверью пробили полночь материнские часы. Букин заколебался, стоит ли ему сейчас заходить в свою комнату. Тут справа, из комнаты соседки, высунулся по пояс какой-то похожий на попа старичок в коричневом халате, покрытом рисунком из крупных серебряных крестиков. Значительно посмотрев на Букина, старец указал пальцем на лампочку под потолком и назидательно пояснил: "Он нам, дорогой ты мой человек, и во тьме светит, и тьма не объяла его. Вот так!", - перекрестил Букина двумя пальцами и скрылся.
Ощутив в себе необычайную силу, Букин открыл дверь. Вошел, нашел правой рукой выключатель, повернул его - и комната наполнилась светом. Все предметы были отчетливо видны, а прямо напротив Букина, будто во тьме кромешной, тыкался носом во все стороны черт. Тыкался, шарил - никак не мог найти Букина. Сам он, состоящий из темноты, был весь, от рогов до копыт, на виду. "Ага, попался, тварь"? - закричал Букин, со страшным матом бросился на черта, сел на него верхом и принялся лупить изо всей силы по чему попало. "Не любишь электричества, скотина? А по рогам - любишь?", - приговаривал он в промежутках между матюгами. Черт, от отчаяния собравшись с силами, дико взвыл, вырвался из-под Букина, врезался головой в стену и исчез в ней. Букин проснулся весь в поту. Покурил, сидя на подоконнике, разделся, выключил свет и лег спать, уверенный, что черт после такого урока не скоро сунется на его территорию. Он не ошибся - прошло много лет, а враг так с тех пор и разу и не появился - не смеет, враг проклятый, тревожить Букина.

К сказанному хорошо было бы присовокупить, что с той памятной ночи у Букина навсегда пропала охота к алкоголю и курению, а спустя неделю-другую он нашел себе хорошую бабу, ну, например, ту самую библиотекаршу, и живет-поживает с ней, как положено всякому нормальному и непьющему мужчине, полноценной жизнью. И ходит по воскресеньям в церковь.… Но, к сожалению, ничего такого с ним не случилось: Букин в Бога не верит, живет один, пьет по-прежнему и даже хлеще, чем раньше. И так же перелистывает, сидя белыми ночами на подоконнике, недоступные ему отцовские книги. Зато он выключает на ночь свет в своей комнате и спит, как все люди, раздевшись. А сны ему уже много лет вообще не снятся.

© Copyright Борис Хаимский   Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
© Copyright журнал "Стороны света"   При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
НАШИ ДРУЗЬЯ И ПАРТНЁРЫ
МОСКОВСКИЙ КНИЖНЫЙ ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН ЗОНА ИКС
 поиск в Зоне ИКС:
  Яндекс цитирования Rambler's Top100