Анни Финч
PASSION IN TRANSLATION

Переводя Луиз Лабэ

      Луиз Лабэ - поэт страсти, и в этом глубокий парадокс. Ее подробные метафоры и честность перед лицом запутанных чувств - так же героичны, в своем контексте, как в случае Эмили Дикинсон. Ее страсть, ее отвага, ее боль и склонность к игре отражают внутреннюю борьбу - эмоциональную и духовную. Парадокс, однако, состоит в том, что Лабэ вовсе не метафизическией и не религиозный поэт, а поэт исключительно лирический, любовный. Ее собственный голос своеобразен именно тогда, когда она сосредоточена на своем чувстве к другому.
Хотя ныне фигура Лабэ часто остается незамеченной в канонических обзорах поэзии Ренессанса, при жизни она считалась значительным литератором. Поэзия ее циркулировала в литературных кругах ее родного Лиона. Ее рано начали называть Лионской Сафо. В 1555 году Лабэ опубликовала книгу, включавшую как собственные ее стихи, так и стихи о ней, сочиненные мужчинами-современниками. Собрание оказалось настолько успешным, что оно было тут же дважды переиздано.
После смерти Лабэ постигла судьба других лирических поэтесс, от Сафо до Эдны Миллей: она так же, как они, была известна скорее легендами о своей частной жизни, чем написанным ею. В случае Лабэ это ее мужская одежда, слухи о любовной связи с королем Генри II и мастерство, проявленное в рыцарских поединках. О ней написаны романы, пьесы, стихи Рильке и других поэтов, и даже одна опера. В 1887 году вышло, наконец, полное собрание ее стихотворений. В последние годы литературная критика занялась более тщательным изучением собственно поэзии Лабэ, "первой и наиболее резонирующей и целостно-феминистской поэзией во всей французской литературе" (Baker).
Лабэ написала свои 25 сонетов и три длинных элегии с рифмующимися двустишиями вскоре после пика влияния "петраркианской" поэзии на любовную лирику Ренессанса, когда разочарование в петраркианской традиции - поэзии, где изображались идеализированная женщина и ее мятущийся любовник - только зарождалось. Лабэ исследовала - и одновременно подвергала сомнению - традицию Петрарки в изображении женской страсти, причем делала это, пользуясь сугубо женской поэтикой. Умоляет ли она о поцелуе в знаменитом Восемнадцатом сонете, провозглашает ли классические парадоксы в Восьмом, оплакивает ли мужскую импотенцию в Шестнадцатом, описывает ли встречу с Дианой в Девятнадцатом - она играет с традиционным петраркианским любовным сонетом - и одновременно отталкивается от него, дразня и добавляя новые повороты к старой образной системе. Но всегда - в роли нимфы, мученицы, философа, насмешницы или соблазнительнцы - она неизменно утверждает собственную страсть.
Петраркианский сонет дал Лабэ материал достаточно жесткий и сопротивляющийся для упражнений в мастерстве и придания формы эмоциям. Результат ее игры с традицией оказывается тем более пронзительным именно благодаря ее умению обращаться с принятыми формами. Когда я приступила к переводу полного собрания стихотворений Лабэ, я решила не использовать ни вольный стих, ни классический английский сонет, как это делали переводчики до меня, но переводить каждое стихотворение в соответствии с особенностями петраркианской схемы рифм.
XVIII                 

Baise m'encor, rebaise-moi et baise:
Donne m'en un de tes plus savoureux,
Donne m'en un de tes plus amoureux:
Je t'en rendrai quatre plus chauds que braise.

Las, te plains-tu ? зa que ce mal j'apaise,
En t'en donnant dix autres doucereux.
Ainsi mкlant nos baisers tant heureux
Jouissons-nous l'un de l'autre а notre aise.

Lors double vie а chacun en suivra.
Chacun en soi et son ami vivra.
Permets m'Amour penser quelque folie:

Toujours suis mal, vivant discrиtement,
Et ne me puis donner contentement,
Si hors de moi ne fais quelque saillie.

SONNET 18: Kiss Me Again           

Kiss me again, rekiss me, and then kiss
me again, with your richest, most succulent
kiss; then adore me with another kiss, meant
to steam out fourfold the very hottest hiss

from my love-hot coals. Do I hear you moaning? This
is my plan to soothe you: ten more kisses, sent
just for your pleasure. Then, both sweetly bent
on love, we'll enter joy through doubleness,

and we'll each have two loving lives to tend:
one in our single self, one in our friend.
I'll tell you something honest now, my Love:

it's very bad for me to live apart.
There's no way I can have a happy heart
without some place outside myself to move.
Я исходила из того, что бесконечная мучительная борьба с любовью воплощается у Любэ в повторяющейся рифмовке, порой по четыре, шесть и даже восемь рифмующихся на один единственный звук слов. Используя подобную рифмовку, я подчеркиваю настойчивость эмоции, синтаксические и логические связи смежду частями, сходные со структурой оригинала, а главное - наилучшим образом могу передать присущую поэзии Лабэ музыку.
Мой выбор, как выяснилось, вовлек меня в идущую сейчас полным ходом дискуссию о соотношении формы и духа в переводе поэзии. Все более знакомясь с этим обсужденем и осознавая последствия моего выбора, я пришла еще к большему убеждению в его правильности. Как читатель переводов, я чувствую себя обманутой, когда переводчик не позволяет мне физически ощутить движение оригинала. Недавно я читала новый перевод бельгийского поэта Мориса Метерлинка, для стихов каоторого характерно свойственное декадентам изобилие повторений. Например, слово "лебедь" может появиться в одном стихотворении восемь раз. Переводчик, однако, предпочел приглушить этот эффект и просто проигнорировал большинство повторов. Результат получился более аппетитным на нынешний вкус - да что толку? Знать, что Метерлинк стремился использовать чудовищное число повторений, и испытывать при этом нечто близкое к физической реальности оригинала - по мне гораздо важнее и уж точно гораздо интереснее, чем получить еще один приятный опыт чтения.
Сегодня легко насмешничать над самоудовлетворенностью поэтов восемнадцатого века, таких, как Поуп и Драйден, которые были так убеждены в превосходстве героического двустишия над всеми остальными структурами, что использовали его для перевода стихов, совершенно других по форме. Но современные переводчики, перекладыающую любую поэзию верлибром, попадают в ту же ловушку. Точно как Поуп и Драйден, мы уверены, что доминирующая ныне поэтическая манера лучше всего приспособлена к передаче поэтического духа ЛЮБОГО стихотворения. Игнорируя изначальную форму стихов, мы, по сути, цензурируем поэта. Конечно, есть место всякому переводу, всякой имитации и всякой "обработке" - чем больше, тем веселей. И случается, что перевод, будучи неверен оригиналу, оказывается лучше его. И все же, как переводчик я считаю, что работа с оригинальной формой - это самый верный для меня путь вглубь стихотворения.
Один интервьюер спросил меня однажды, что я думаю по поводу французской пословицы "Переводы - как женщины: если они верны, то некрасивы, а если красивы - то неверны". Степень неверности, которую я сочла необходимой, чтобы стихи Лабэ работали в переводе, скорее можно отнести не к адюльтеру, а к легкому флирту -движение мерцающей свободы сквозь прекрасно-верный оригиналу костяк. Я получаю удовольствие от трудностей, связанных с передачей необходимого, и в большинстве случаев, как и при перводе Лабэ, мне вовсе не приходилось жертвовать смыслом ради формы. Начала я с того, чтобы оставаться полностью верной всем условностям Ренессанса - каждому аху и оху, и каждой странной запятой и каждому слишком часто посторяемумому слову. В последующих версиях я модернизировала и упрощала перевод ровно настолько, чтобы особенности дикции не слишком отвлекали внимание, то есть чтобы стихи приобрели ту прямоту и честность высказывания, которая была в них для первых читателей. На последней стадии я откладывала оригинал и сознательно обращалась с переводом как с оригиналом, особождая синтаксис и дословно точные соответствия там, где это разрушало творческий заряд. Существенных изменений на этом этапе уже не требовалось, но этап этот чрезвычайно важен. Я кое-что изменила в переводе, и эти замены показались мне существенны как необходимый художественный выбор. В сонете 18, например, я чувствовала необходимость заменить слово "folie" на "something honest". Я не хотела бы, чтоб изменения эти зашли слишком далеко, и это, в частности, побудило меня послать переводы Лабэ Деборе Бейкер, глубоко почитаемой мною исследовательнице Лабэ, работами которой я восхищаюсь. Я была счастлива, что мой труд вдохновил ее на новый перевод прозы Лабэ, опубликованный позднее, вместе со стихами, в издательстве Чикагского Университета. В своем предисловии Бейкер приводила некоторые вольности, которые я себе позволила, как пример творческого выбора. По поводу Восемнадцатого сонета она писала следующее: "Если "folie" (безумие, фр. - ИМ..) в сущности означет желания, порожденные эмоциями, которые не вписываются в рамки логики и условностей приличия, то такие желания - хоть и кажущиеся "безумными" извне, будучи выражены женщмной XVI-ого века - составляют основу того, что для Луиз Лабэ есть истинная честность и неподдельность существования....". Для меня стало большой поддержкой знать , что исследовательница Лабэ считает мой творческий выбор способом перенесения смысла работы Лабы в современный контекст. Ее отклик укрепил меня в уверенности , что переводчик и переводимый поэт служат одному искусству, что у поэзии, в сущности, только один язык.
Мой опыт перевода Лабэ одарил меня глубоким чувством поэтического родства, чувством, что мой слух приобщился музе другого поэта. Является ли это родство результатом психологической проекции, сходной чувствительностью или просто неизбежным результатом моей преданности идее перевода труда поэта во всей его полноте - мне знать не дано. Но мне хотелось бы думать, что к этому таинсвенным образом причастна и сама Лабэ. Порой мне казалось, что я, наконец, нашла сонет Лабэ, который заставит меня обратиться к английскому сонету, с его меньшим количеством рифмованных слов. Каждый раз, когда это случалось, довольно быстро находилсось решение , в котором сохраняась схема рифмовки оригинала. Наконец мне стало казаться, что дух Лабэ, дух страсти и преданности - или сама ее муза поддерживали меня в эти моменты, и я обнаружила в себе привычку бормотать за работой: "Спасибо, Луиз". Спасибо тебе, Луиз - за эти мгновения, за твои стихи и твою страсть.


Перевод с английского Ирины Машинской