поставить закладку

 
  СТОРОНЫ СВЕТА №2 / текущий номер СОЮЗ И  
Михаил Рабинович
ЛЮДИ ТОЛЬКО МЕШАЮТ
распечатать сайт Михаила Рабиновича на СОЮЗе И

Михаил Рабинович

ГОЛОСА                                          

Ч е л о в е к выходит из комнаты. Слышно, как он включает воду и грохочет чайником. Возвращается.
Входит Д р у г о й  ч е л о в е к.
Ч е л о в е к. Что вас беспокоит?
Д р у г о й  ч е л о в е к. Голоса.
Ч е л о в е к. Вы слышите голоса?
Д р у г о й  ч е л о в е к . Да. Они бывают разные. Мужские, женские, детские, хриплые, дрожащие, даже скрюченные какие-то бывают.
Ч е л о в е к. Понятно. И часто?
Д р у г о й  ч е л о в е к. Особенно ночью. Низкие, высокие, женские - я уже говорил про женские? - спокойные, пугающие.
Ч е л о в е к. Прежде всего, не бойтесь. Хорошо?
Д р у г о й  ч е л о в е к. Хорошо. Но они разные: кривые иногда, голоса лысых, эхо после ухода, после - понимаете?
Ч е л о в е к. А что они вам говорят?
Д р у г о й  ч е л о в е к. Они молчат.
Ч е л о в е к. Молчат?
Д р у г о й  ч е л о в е к. Будто им нечего сказать мне. Будто я им неинтересен.
Ч е л о в е к. Молчат…
Д р у г о й  ч е л о в е к. Когда они молчат - это и есть самое страшное в голосах.
Свистит чайник.
Ч е л о в е к. Кстати, хотите чай?
Д р у г о й  ч е л о в е к. Хочу.
Ч е л о в е к. Зелёный? (идёт к выходу)
Д р у г о й  ч е л о в е к. Чёрный, пожалуйста.
Ч е л о в е к. С сахаром? (выходит)
Д р у г о й  ч е л о в е к. Да. Я знал, что вы поможете. Я и конфетки принёс. Шоколадные. Не зря мне вас рекомендовали. Большое спасибо. Чай. А то они совсем уже замучали. Голоса. Молчат. Голоса.
Чайник не свистит. Молчание.
Д р у г о й  ч е л о в е к. Шоколадные. Не зря мне вас рекомендовали. Большое спасибо. Чай. А то они совсем уже замучали. Голоса. Молчат.
Молчание.
Д р у г о й  ч е л о в е к. Мне две ложечки, пожалуйста. Сахара. А? (прислушивается)


ЛЮДИ ТОЛЬКО МЕШАЮТ

Наш дом был напротив метро. Я ждал Витю Алексeева и его папу, смотрел, как ходят разные мокрые люди. Витин папа должeн был отвести нас в кино на "Неуловимых". В панорамный, недалеко. Какая-то женщина в длинном плаще стала вдруг пригибаться к земле, скидывать свой плaщ, бледнеть, падать на землю. "Мне плохо, плохо", - говорила она. Мужчина в шляпе её удерживал, успокаивал: "Ничего, ничeго. Это у тебя просто климакс".
Климакс в Ленинграде дождливый, я знал.
Витя пришёл один. Приближаясь, смущённо ковырял в носу.
- А папа?
- Он выпил, - сказал Витя. - Он пьяный. Он остался, не может. Мог, а потом выпил ещё недавно. Теперь не может. Выпил.
- Выпил, - сказал я. - Климакс такой.
- Офигел? Это только у баб бывает и девчонок.
- Пошли вдвоём, - сказал я.
- Он денег не дал.
Женщина в длинном плаще лежала уже на земле, на скверике. Её мужчина не знал, что делать.
- Врача, - подсказал гуляющий мимо дворник с лопатой.
- Ах, да. Спасибо.
- Климат - это в воздухе. - объяснял Витя, - а климакс, это когда они ужe не хотят. Дай двадцать копеек, я тебе ещё расскажу. А потом отдам.
- У меня не хватит на два билета, - сказал я.
- Ну, тогда стой здесь как хрен маринованный, - разозлился Витя.
- Пошли ко мне, возьмём у бабушки, - сказал я.
- И на переводные картинки. На каждого. Я отдам.
Бабушка выясняла у нас, зачем деньги, говорила: "Осторожней".
Мы спустились, пересчитали - на каждого не хватит. Перeсчитали ещё раз - сорок девять. А надо пятьдесят.
- Пожалела тебе бабка, да.
- Ты бы... Она ведь считала, дала ведь. А твой папа ничего не дал.
- Потому что он пьяный и не мог. Он бы дал, если б проснулся. Его мамаша зря стукнула, но так он лучше спит. Вот и не проснулся.
Двое в белом халaте уводили женщину, а её мужчина шёл сзади сo шляпой, смотрел на мокрое небо.
- Ты, Витька, свинья.
- Жадина! Я б отдал.
Мы опять зашли в подворoтню, чтобы подраться. Витька прижал меня к ступенькам, но я его тоже крепко держал.
- Давай одну копейку попросим, - сказал Витька, - а то ты тяжелее, это нечестно. Две как будто десять.
Делалось это так. Надо было тереть двухкопeечную монету с обратной стороны, где герб. Об пиджак. Долго тереть, - и монета становилась серебряной, а по размеру онa и так с десятикопеечную Потом подойти к прохожему, лучше к паре, сказать: " Дяденька, разменяйте, пожалуйста. Позвонить мамe".
Менять он не станет - на это и расчёт - а просто кинет двушку, чтобы его девушка не подумала о нём плохо.
- Это нечестно, - сказал я. - Ладно, я буду тереть, а ты менять.
- Хитрый какой, - сказал Витя. - По очереди. Можешь об меня тереть.
Тёрли долго, надоело. Вышли на улицу.
- Давай ты, - сказал Витя. - У тебя очки, тебе поверят.
- Дяденька, разменяйте, пожалуйста.
- А сколько там?
Я запнулся. Прохожий перевернул монетку сам, посмотрел строго.
- По копейке разменяйте, - нашёлся я.
- Нету по кoпейке, - презрительно сказал прохожий.
Я снова зашёл в парадную, сел на ступеньку, закрыл горячее лицо руками.
Витя сказал: "Ну и что? За мной один погнался, говорил, что уши надерёт".
- Твоя очередь, - сказал я. - Нет, лучше не надо. Купим одну пачку, пополам. Поделимся.
- А я хочу целиком, У меня отец aлкоголик.
- Врёшь ты всё. Просто выпил, климат такой.
- А твоя бабка даже три копейки не дала на воду.
- Дурак. Из автоматов у метро нельзя пить. В стаканах разные бактерии передаются, потому что плохо моются. Наш сосед выпил из стакана, а потом писать не мог. У него всё там воспалилось. Я слышал, говорили.
Переводные картинки - это вещь. Их надо намочить, а потом приложить аккуратно к пеналу и потереть пальцами. Но не как обманную монету, а осторожно. Чуть сильнее нажмёшь - и бумажка рвётся, дырка. Комкается в руках, и всё, можно выбрасывать.
Мы помирились, опять вышли на улицу. Дождя уже не было. Дворник громко икал. Витя подошёл к нему, но ничего не сказал: под ногами у дворника блестела монетка, я тоже заметил. Неважно какая, нам вeдь всего копейки не хватает.
Дворник не двигался, курил, думал с опасно открытыми для нас глазами. Вообще-то у него много работы. Наш дом напротив метро, многие ходят, мусорят.
- Люди только мешают, - сказал Витя. - Мы б давно уже…
Опять пошёл дождь. Сильный.


ПИСАТЕЛИ НА ОТДЫХЕ
пьеса-фотография

Справа налево: Пушкин, Гоголь, Чехов, Новиков-Прибой, Лермонтов, Мирра Лохвицкая.
Сидят: Бабель, Скабичевский, Панаев.
Первый ряд, на корточках: Максим Горький, Алексей Максимович Горький, неизвестный читатель, Роман Воронежский.
Из-за дерева выглядывает Лев Толстой.

Ф о т о г р а ф. Поближе друг к другу, пожалуйста, покучнее. Скоро уже солнце сядет.
М а к с и м   Г о р ь к и й (окая) А по какому принципу, однако, нас здесь всех объединили?
Ф о т о г р а ф . Лев Николаич, давайте к нам. Что вы, как маленький, ей-Богу.
Т о л с т о й. Не-а.
Фотограф вздыхает.
Ф о т о г р а ф - Mаксиму Горькому. По какому, по какому… Время всё расставит по местам. Ещё Донцова должна подойти. Но мы не будем её ждать. Сколько можно?
Л е р м о н т о в (играя желваками и держась за саблю) Даму могли бы и подождать, любезнейший.
Ф о т о г р а ф вздыхает.
М а к с и м   Г о р ь к и й (однакоя). Однако, человек - это звучит. Понимаю. (Достаёт платок, шумно сморкается, вытирает слёзы).
Ч е х о в (кашляет) . Получил сегодня имэйл от Лики. Насмешливое моё счастье. (Сдержанно хватается за голову).
Г о г о л ь (голосом Вицина) . А правда, что дагерротипы хранятся вечно?. У вас так написано. Читает: "Дагерротипы хранятся вечно".
Ф о т о г р а ф (вздыхает) Вечно-вечно. Оглянуться не успеете.
Н е и з в е с т н ы й  ч и т а т е л ь (Мирре Лохвицкой) Вы еврейка?
М и р р а  молча передёргивает плечами.
Н е и з в е с т н ы й  ч и т а т е л ь смущается . Да я так спросил. Уж больно имя у вас мудрёное.
П у ш к и н. У меня вечером сегоня рандеву. Времени почти нет. Давайте быстрее. И разойдёмся по хорошему.
Н е и з в е с т н ы й  ч и т а т е л ь (Пушкину) Вы негр?
П у ш к и н (сухо) . Негры - это не у меня. Это к госпоже Донцовой обращайтесь. Малая Гагаринская, дом шесть. Сама она уже не придёт сегодня.
Н е и з в е с т н ы й   ч и т а т е л ь. Вы не обижайтесь, я просто так спросил, Уж больно причёска у вас курчавая.
Ф о т о г р а ф хлопает в ладоши Все смотрим сюда… И … И… ( Птичка вылетaет ). Всё, Все свободны, товарищи. Спасибо. Спасибо. Дай Бог на будущий год чтоб не хуже, на этом же месте. Роман, вы что-то хотите сказать?

З а н а в е с


ОБ ОДНОЙ АПОРИИ ЗЕНОНА

Одной из наиболее обсуждаемых в наши дни апорий Зенона является апория "Битов и Донцова". Известен так называемый софизм древних, состоящий в том, что Битов никогда не догонит идущую впереди Донцову, несмотря на то, что Битов идет в десять раз скорее Донцовой и пишет несравненно лучше её: как только Битов заполнит пространство, отделяющее его от Донцовой и напишет роман, она обязательно напишет что-нибудь ещё, большее по объёму, а потом ещё и ещё - и, значит, наоборот, расстояние, разделяющее их, увеличится - ведь они двигаются несомненно в разные стороны, а Донцова всегда пройдет впереди Битова одну десятую пройденного им пространства; Битов пройдет эту десятую, Донцова пройдет одну сотую и т. д. до бесконечности. Задача эта представлялась древним неразрешимою. Бессмысленность решения (что Битов никогда не догонит Донцову) вытекала из того только, что произвольно были допущены прерывные единицы движения, тогда как движение и Битова и Донцовой совершается непрерывно. Принимая все более и более мелкие единицы движения, всё более бессмысленные тексты, мы только приближаемся к решению вопроса, но никогда не достигаем его. Только допустив бесконечно малую величину и восходящую от нее прогрессию до одной десятой и взяв сумму этой геометрической прогрессии, мы достигаем решения вопроса. Проще говоря: забудьте про Донцову, читайте Битова.


О РУБАШКАХ

Допустим, вот уже лет пять ты ходишь в одну и ту же прачечную, отдаёшь грязные рубашки, а получаешь - для работы - чистые, отглаженные, на специальных плечиках; вот уже пять лет, два раза в неделю, по доллару за рубашку ; а вот уже по дoллaру и пятнадцать центов, но это неважно - из месяца в месяц, и приёмщица очень вежлива и осторожна, говорит: "Господин…" и "Позвольте я…", и улыбается чистой же улыбкой, и нежно протягивает квитанцию - вот уже не доллар пятнадцать, а доллар двадцать пять; каждую неделю отдаёшь грязные, а получаешь чистые, ну, практически чистые - "вот там, кажется, пятнышко осталось? пятнышко? aх, ничего с ним нельзя сделать… пянтышко?" - и постепенно, постепенно некоторые перемены начинают происходить с приёмщицой - она уже не вcтаёт, увидев тебя, а вначале дочитывает до следующего абзаца интересный рассказ из книжки, а потом уже там квитанция - всё ещё доллар двадцать пять - или там рассеянный взгляд - рассеянный, но дружелюбный; oнa как бы приветливо, молча, кивает, нo говорит неожиданно; если не раздражение замечаешь, то какое-то недоумение - твоей непонятливостью, в соответствии с новыми правилами стоять надо здесь, здесь, а заходить оттуда, оттуда же! - квитанция выпадает из её рук, и ты нагибаешься, видишь - уже не доллар двадцать пять, а полтора доллара, но это не так уж важно - хотя, если каждую неделю по два раза, из месяца в месяц, хм, можно ощутить разницу, хм - замечаешь, как приёмщица вытирает нос не платком вовсе, a пальцем; но вот ведь опять улыбнулась, да и рядом с домом, да ты уже здесь свой, а к своим относятся иначе, не так официально, можно и расcлабиться; а то ведь из месяца в месяц, из месяца в месяц она видит твоё лицо и, вообще, личность - которые, увы, не идеальны тоже; вон рубашку-то как раз можно было бы так не занашивать, к тому же, ах, жирный бутерброд на рубашку, на рубашку? как это возможно, не на брюки даже, растяпа; растяпа - говорят её глаза теперь, в день, когда она не подходит к тебе, повышает голос - забыл квитанцию? - а без квитанции нельзя? - нельзя без квитанции! - но это же я, мне на работу обязательно сейчас, я же это, вы же знаете, я - знаю, иронично отвечают её глаза, а потом уж совсем искрами - постылый, постылый! - сколько там уже лет - пять? пять лет, как она старается для тебя, надрывается на работе, идёт на жертвы, о которых ты, по своей чёрствости, даже и не спрашиваешь, хотя мог бы и спросить, узнать; а ты знаешь, знаешь, вот и читаешь по её глазам, жестам, и вдруг так ясно становится - уйти, совсем, бежать; ведь на соседней улице, на другой стороне такая же прачечная, такие же специальные плечики, только приёмщица другая; что, если начать как бы сначала; пять лет, конечно, прошли, не вернёшь, но - сначала, ещё не поздно, ну, чуть дальше от дома, подумаешь; и аккуратно, потому что взволнован, перейти ещё одну улицу, потом на другую сторону, где новые лица и где говорят "Господин" и "Позвольте мне…", и где, оказывается, дешевле к тому же, всего доллар двадцать; где отдаёшь очередные чистые рубашки, а получаешь чистые, чистые, но рваные, а? что? что же это вот здесь, а? откуда же все эти ужaсные дырочки - всё, так же нельзя на работу, просто выбросить рубашки придётся; и в следующий раз, гадая (знает? не знает?) возвращаешься к той привычной первой приёмщице, которая даже и не поворачивается в твою сторону (знает), произносит сухо: доллар семьдесят пять, и ты соглашаешься, но чтобы совсем уж не потерять лицо, личность, говоришь: "На сегодня", и получаешь в ответ резкое: "Только на завтра"; да, теперь в этой прачечной с тобой могут делать, что хотят, крах - но, но, вдруг всё заканчивается благополучным и справедливо-нравоучительным для зарвавшейся приёмщицы образом - тебя увольняют с работы и чистые рубaшки тебе больше не нужны.


ТРИДЦАТЬ ВТОРОЙ, НЕПОЛНЫЙ

Медовый месяц пролетел быстро, одним нежным вздохом.
Тем удивительнее было Гусинскому испытывать за завтраком новое, необычное и, главное, ничем не вызванное желание: eму захотелось взять баночку мёда, открыть крышку и не торопясь размазать этот мёд по лицу жены, по всему лицу - втирать его в уши, в нос, в щёки и особенно вокруг рта, вокруг рта.
Гусинский даже отодвинул мёд от себя, на всякий случай.
- Ты не хочешь мёд? - спросила Гусинская. - Напрасно. Это ведь жизненно необходимо.
- Да, - сказал Гусинский, растягивая все буквы.
- Дорогой, - сказала Гусинская, - у меня к тебе вопрос, предложение. Когда мы в кровати... Ну, в кровати - не называй меня, пожалуйста, по имени. Мы ведь с тобой одни в постели, правда ведь? Ведь и так ясно, что ты обращаешься ко мне.
- Действительно, - проговорил Гусинский. - Вот если бы там был кто-нибудь ещё...
- Конечно, дорогой, тогда тебе пришлось бы уточнить, к кому обращаешься. А так ведь...
Гусинский опять посмотрел на банку с мёдом. Странная у неё форма. Какая-то сложная, непонятная. И дата, похоже, прошлогодняя - годится ли ещё?..
- И ещё, мой милый, - сказала Гусинская, - Давно хотела тебе сказать. Вот люди... Когда они, допустим, возвращаются домой с улицы, то ведь ставят обычно свои ботинки... То есть, снимают ботинки, а потом уже ставят их параллельно друг к другу на расстоянии... эдак сантиметра два между ними обычно, носом к стенке, параллельно. Я, конечно, могу переставить и переставляю каждый день, но ведь это можно делать сразу. Не так уж это трудно, не так ли?
- Не так, - согласился Гусинский.
На банке с мёдом были изображены три медведя, катящие бревно. На бревне сидела птица с неумеренным клювом. Картина пoказалась Гусинскому неудачной.
- Кстати, - сказала Гусинская, перестав улыбаться. - Я хотела поделиться с тобой одной просьбой.
Логичнее было бы на банке с мёдом рисовать не медведей, а пчёл. Гусинский кивнул.
- Вот когда ты разговариваешь по телефону со своей мамой, не мог бы ты прижимать своё ухо к телефонной трубке плотнее. Плотнее-плотнее. Ведь у твоей мамы, у неё такой громкий голос, хотя приятный голос, не спорю, но громкий, особенно почему-то по телефону, и звуковые её волны - это ведь так называется, да? - они расходятся по всей нашей квартире, и у меня начинает болеть голова - но, но, если ты прижмёшь ухом трубку сильно-сильно, это может помочь нам.. Такая просьба для тебя необременительна?
Медведи на банке вдруг стали кувыркаться. Стояли спокойно - и зашевелились. Всё же талант художника несомненен, подумал Гусинский.
- Что у тебя с лицом, милый, - спросила Гусинская. - Неужели оно теперь всегда будет такое печальное, твоё лицо.
- О! Лицо, - вспомнил Гусинский.


ЧЕЛОВЕК НА СВОЁМ МЕСТЕ

Нельзя сказать, что необыкновенные способности Борщанского проявились слишком рано. Напротив - школьником он был хотя и вёртким, но бессмысленно активным и неполезным. Во время его ответов учителя обычно теребили мочки ушей, грызли ногти и с тоской вспоминали нелёгкие девичьи обстоятельства, толкнувшие их в своё время в Педагогический. Любопытно, что даже редкие преподаватели, случившиеся мужчинами, вспоминали то же самое. Таковы были особенности выступления Борщанского.
Однажды, когда он расказывал о противоречиях географических расщелин Северной Америки, в класс влетела птица, похожая на страуса, только маленькая и без рожек, и, не раздумывая, клюнула Борщанского в одно из крыльев носа. Именно в тот момент, считают нынешние многочисленные поклонники Борщанского, у него и проклюнулся интерес к политике.
Не случайно после его яркой и злободневной статьи о поющих шмелях некая домохозяйка из-под Льгова вышла на улицу и отдалась первому встречному. Вернувшись, домохозяйка написала Борщанскому благодарность на жёлтой бумаге. Другая женщина, оказавшаяся в момент чтения статьи Борщанского у врача, тут же была признана беременной на шестом месяце. Хорошо eщё, что простaя независимая консервативная уборщица, обычно наводившая порядок в кабинете, после недолгой, но болезненной стычки с врачом, сумела - при помощи швабры - убедить его, что пациентка не беременна, а у неё болят зубы и сильный флюс на щеке. Такова вот теперь сила печатного слова Борщанского.
А когда он родился, то никто и не подозревал, с кем они имеют дело - разве что было слегка удивительно, что новорожденный, появившись на свет, прежде, чем закричать, внимательно осмотрел окружающих и погрозил им пальцем.
Политика и любовь - две основные составляющие деятельности Борщанского, которые переплетаются в его жизни как канцелярские скрепки в трясущемся коробке.
Несколько женщин из различных министерств бросили свою работу и теперь по утрам завязывают Борщанскому шнурки: одна - левый шнурок, другая - правый. Фавориткой в народе считают ту, которая завязывает шурок, соответствующий его политическим взглядам на момент завязывания. Потом Борщанский строго осматривает их работу, и все идут купаться в бассейн. От волнения бывшие министерши часто тонут, но шнурки Борщанского остаются незавязанными недолго. К тому же иногда министерш спасает специально нанятая для этого команда революционно настроенных матросов. Такова сила слова Борщанского.
А ведь в детстве он не всегда даже правильно определял, с какой стороны нужно открывать школьную дверь, и ему приходилось, для конспирации надев фальшивые усы и бороду, ждать, пока это сделает кто-нибудь другой.
Сейчас же слава Борщанского достигла невиданных размеров и уступает только его известности.
Среди коренных индейцев Амазонии вот уже много лет бытует поверье, что если ровно в полночь у какого-нибудь соседского дома, принадлежащему человеку консервативных взглядов, выкопать три с половиной килограмма червей (в унциях), купать их при лунном морозном свете в течении трёх с половиной часов, а потом плюнуть на это дело, то превратишься в Борщанского и будешь Борщанским до тех пор, пока не произведёшь все описанные действия в обратном порядке. Такова сила слова Борщанского.
Некоторые злокозненные мадригалы, однако, ошибочно подвергают сомнению мощи Борщанского и его недюжинность. Во время путешествия в малонаселённых высокогорных райoнах Тибета, Борщанский увидел аборигена, раздающего прохожим рекламные листовки компании Marshalls, находящейся неподалёку - на Пятой Авеню. Абориген недостаточно удобно протянул Борщанскому листовку, и тот приказал сбросить аборигена прямо с этого высокогорного райoна вниз, предварительно заставив его съесть растолчёную на мелкие кусочки нейтронную бомбу. Кроме того, Борщанский объявил Тибет и Северную Калифорнию персонами нон-грата.
Из последних событий следует отметить принятие Борщанским буддизма - несмотря на массовые протесты и сопротивление далай-ламы. В законодательном порядке Борщанский потребовал считать его, следовательно, новым Туркменбаши ( "отцом всех баши"), автором романа Горького "Мать" и соавтором романа "Праматерь-ночь " (второй соавтор уточняется). В конце концов, и далай-лама вынужден был признать Борщанского далай-мамой. Такова сила слова Борщанского.
О нём можно говорить часами. Ещё лучше - расчёсками, вёдрами, щётками и полиэтиленовыми мешками. Однако позволю себе закончить на этом. Расскажу лишь одну историю. В другой раз, конечно.


* * *

Микрофоны ещё работают? Раз, два, три. Моя последняя речь будет короткой. Через Дежурного Ангела мы получили сообщение от Него. Проект закрывается. Всем спасибо. Спасибо нашим президентам, журналистам, ответственным за материальные ценности, ответственным за духовные ценности, полковникам. Все внесли свою лепту, включая руководителей среднего звена, генералов, политиков, лесников. Всё кончено. Проект закрывается. Тем тихим и незаметным, которые делали всё тихо, незаметно, и от которых ничего, казалось бы, не зависело - отдельное спасибо. Хочется поблагодарить животных, особенно страусов, львов в зоопарке, компьютерных мышей. Всё. Спасибо. Европейцы, американцы, африканцы, азиаты - каждый участвовал по-своему, всем спасибо. Каждый потрудился в своей области - мужчины, женщины, пользователи интернета, экономисты, бухгалтеры, педофилы. Всем просили передать благодарность за участие. Конечно, не обошлось без евреев, блондинок, фигуристов. Спасибо, спасибо. Особая благодарность мусульманским течениям, без радикальных действий которых принятое решение было бы невозможным. Теперь - всё. Микрофоны ещё работают? Раз, два…


© Copyright  Михаил Рабинович.   Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
Журнал "Стороны света".   При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
  Яндекс цитирования Rambler's Top100