поставить закладку

 
  стороны света №10 | текущий номер союз и  
Олег ВУЛФ, Слава ПОЛИЩУК
ФРЭНСИС БЭКОН
Фрэнсис Бэкон родился в Дублине 18 Октября 1909 года. Его отец утверждал, что является потомком филисофа и государственного деятеля Англии XVII века того же имени.
В 16 лет Бэкон оставляет дом и больше никогда не возвращается в Ирландию. Нсколько лет в Германии и Франции, где видит выставку Пикассо. Поселяется в Лондоне. Занимется проектированием мебели, интерьеров и живописью. В начале 30х он уничтожает почти все свои ранние работы. В 1933 пишет первое Распятие. Почти не участвует в выставках до 1945 года. После войны Бэкон обращается к изображению человеческого тела. Главными темами становятся изоляция человека, боль, насилие.
В 1971 году партнер художника Жорж Дайер покончил с собой в номере парижского оттеля.
В 80е годы ретроспективные выставки работ Фрэнсиса Бэкона проходят во всех крупнехших музеях мира.
Умирает от сердечного приступа в Мадриде 28-го апреля 1992 года.

 ОЛЕГ ВУЛФ
увеличить    Фрэнсис Бэкон. Study from the human body. Нажмите, чтобы увеличить
Фрэнсис Бэкон
Study from the human body, 1981

У меня был друг, имевший глубокую cклонность к тоске, подобно тому, как кинематограф тяготеет к тщетности большего. Этот человек был подвержен такой тоске, о полноте которой можно только тосковать. Джентльменский, как набор, всю жизнь он прошвыривался проспектами провинциальных южнорусских городов, уставленными зевучими львами, где старожилы посейчас цитируют: "Обожаю русскую рулетку, хотя ещё ни разу не выиграл".
Однажды губы его стали выдумывать свист, глаза затосковали, как пара февральских голубей, старому модному пальту его стало не за что зацепиться, и друг мой превратился в старика, из тех стариков, которые выглядят пьяными. "Сволочь! Позволь мне быть о тебе лучшего мнения", кричал он в ясное небо, угрожающе шамкая, с гневной решительностью вероотступника и самоубийцы
Любая разумная жизнь – в какой-то степени, самоубийство. Друга моего давно уже нет в живых. И эти мои заметки посвещены его светлой памяти.
Когда он умер, я забрался в один заколоченный ящик. В приципе, каждый человек хоть раз забирается в ящик, если только я не стал исключением. В ящике было пусто, просто и как-то ясно. Светили звёзды. Я задумался, правильно ли это.
Ящик был сколочен из крепких досок, которые пахли морем.
Подошли грузчики.
Довольно долго и внушительно, как и положено грузчикам, они стояли и курили, а потом споро загрузили меня вместе с ящиком на грузовик, и тот тронулся. Грузовик был довольно жесткий, и от этого мой ящик то и дело приходил в соответствие с некоей абстракцией, которую я приблизительно для себя определил несовершенством, просто несовершенством, ничего больше.
Я, конечно, ничего за стенками не видел. Только слышал, как один грузчик сказал другому: интересно, долго мне еще эти курительные принадлежности чистить!
"Увы", отвечал его товарищ, прикуривая, "разум устроен таким образом, что ему не понятно конечное".
   увеличить Фрэнсис Бэкон. Triptych inspired by the Oresteia of Aeschylus, 1981. Нажмите, чтобы увеличить
Фрэнсис Бэкон
Triptych inspired by the Oresteia
of Aeschylus, 1981. Right panel
Потом ящик с грохотом выгрузили.
   увеличить Фрэнсис Бэкон.Figure in a room. Нажмите, чтобы увеличить
Фрэнсис Бэкон
Figure in a room, 1962
Повсюду и так хватает грохота, и лишний грохот не помешает.
Вокруг стояли другие ящики. Это обстоятельство обнаружилось не сразу, ибо складские грузовики подъезжали, разгружались и разъезжались так редко, как это может быть разве только на провинциальной базе, где шофёр называется шóфер, и обязательно постучит по левому колесу носком правого ботинка, прежде чем левым обстучать правое.
Я не видел грузовиков, только звёздный свет. Но, конечно, слышал.
И, конечно, думал о грузчиках.
Я думал о них, что они ангельского чина. Или помощники. Повсюду столько помощников, что стоит встретить ангела – не поймёшь, что к чему.
Одно из двух, думал я: либо я ещё не проснулся, либо до сих под сижу в ящике, размышляя о том, удалось ли мне моё самоубийство.




 СЛАВА ПОЛИЩУК


Художник становится художником, когда, в конце концов, грузчики занимают его больше, чем он сам.
Работы Френсиса Бекона жестки. Тела, лица скручены и брошены в хирургическое пространство операционных комнат. Комнаты – как серые ящики. Их легко ставить один на другой, передвигать, перевозить. В них редко бывает намек на дверь. Вход, выход? Холодная перспектива, очерченная тонкими черными линиями, с комком тела близкого друга, любовника, мужчины или женщины. Жесткость Бекона – это осознанная реальность его жизни, норма окружающего его мира. И вместе с этим, пронзительная жалость к модели, истерзанной своими же руками или руками близкого. Жертвенность. Бесконечные штудии своего лица, тела. Жесткость самооценки, результат которой не любование собой, а тонким надрезом саднящее понимание собственной вины за все происходящее. Вины за неточно положеный мазок, случайно брошенную линию, ложный цвет, неверный, мутный свет.

увеличить    Фрэнсис Бэкон. Study for three heads. Нажмите, чтобы увеличить
Фрэнсис Бэкон
Study for three heads, 1962
Central panel
Карлики Веласкеса, безумцы Курбе. Несовершенство природы дает шанс человечеству выжить. Горбун, зажав топорище в мозолистой руке, не дотянется до твоего затылка. Хромой не догонит. Слепой не напишет доноса. Страшно представить совершенного человека, идущего к своей цели и достигающего ее.
Художник становится художником, когда, глядя на себя в зеркало, хочется плюнуть в свое отражение. Нет сил любоваться собой, своим пламенным взором, горящим глазом, гордой осанкой. Ты знаешь, на что способен, знаешь себе цену. И цена не высока.
увеличить    Фрэнсис Бэкон. Study for three heads. Нажмите, чтобы увеличить
Фрэнсис Бэкон
Study for three heads, 1962
Right panel
Мой недуг, мое заикание спасало меня много раз. Начав слово, фразу, я так и не заканчивал ее. Буксуя на гласных, мне хватало нескольких мгновений, чтобы решить не продолжать. Губы беззвучно двигались, дыхание никак не находило сил вынести звуки из зажатой судорогой гортани. Это спасало меня от произношения глупости, вранья. Но не всегда. Несколько раз, следуя предписанной логопедами технике, я преодолел неспособность темных закутов мозга дать правильную команду, выдавил из себя пару клятв и торжественных обещаний. Расплачиваюсь и буду расплачиваться всегда.
Художник начинается тогда, когда пишущий или рисующий начинает всматриваться в себя. С этого момента кончается искусство для зрителя. Художник больше не нуждается во внешнем собеседнике.
Впервые для меня это случилось в Святом Матфее Микеланжело. После великих актеров Леонардо и Рафаэля, хватавших жителей Флоренции за края нарядных одежд, скульптор отвернул лицо Матфея от потомков Медичи. Фигура выламывается из куска каррарского мрамора. Движения сползающего тела лишь намечены. Все, что могло определить личные черты, смазано резцом художника. В этом камне закончилось Высокое Возрождение. Духу оказалось тесно в теле. Или совершенные формы воспротивились мятущимуся духу? Это была первая работа, в которой художник обратился к самому себе. Все сделанное раньше осталось позади и вернуться к нему было уже нельзя. Точно так, как манекены Хальса в одеждах стрелков не имеют ничего общего с кривоватыми стрелками городской охраны Рембрандта.
Пятьдесят лет Френсис Бекон всматривался в себя. Даже если в названии стоит другое имя. Потому, что сказать о других можно только говоря о себе.
Фраза ''человеческая жизнь бесценна'', имеет некий романтический оттенок. Бесценным называют что-то очень ценное, за что только немногие могут дать настоящую цену. Бесценность все-таки подразумевает наличие цены. Уместнее понятие ''не имеет цены'', отметающее любые толкования, попытки устанавить цену на свою жизнь или на жизнь соседа. На это у человека просто нет права, в силу непричастности к Созданию.
Мечта неоплатоников о Великом Духе, обитающем в совершенном теле, отлилась в бронзовые когорты спартанцев, затоптавших мрамор плит свободных Афин, в стройные ряды отретушированных физкультурников на Красной площади, в толпу на стадионе Мюнхена, заходящуюся в крике ''Хайль!'', в ряды сынов и дочерей Поднебесной, выкладыващих своими телами олимпийские узоры, в лязгающий топот суконных дивизий SS, в опыты доктора Менгеле.
Художник становится художником, когда с размаха бьет щетиной кисти по изображению на холсте. Мазки меняют черты, разрушают границы знакомой, привычной формы. И так бесконечно. Справа, слева, со всех сторон. Лицо, как у подставного на ринге, на котором предполагаемый победитель отрабатывает удары. И в этом месиве, комке форм, рождается лицо, подлинное лицо художника.

© Copyright  Олег Вулф, Слава Полищук.  Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с авторами запрещена.
Журнал "Стороны света".  При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
литературный журнал 'Стороны Света'
  Яндекс цитирования Rambler's Top100