поставить закладку

 
  стороны света №1 | текущий номер союз и  
Олег ВУЛФ
МОЛДАВСКИЕ И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ
   творческий сайт Олега Вулфа на сайте Союз И Редакция журнала 'Стороны света'  

СНЕГ В УНГЕНАХ

Вы делите с ним офицерский трехзвездочный в здании вокзала, похожем на старинную тюрьму, окончившую дни краеведческим музеем. Таможенник безапелляционно угощает, проклиная снежные заносы, повсеместное начальство и отчужденную повседневность.
- Молдавские женщины, - говорит таможенник, - быстро смеются и медленно плачут, а их мужчины беседуют, как едят. Молдавский язык вкусен. В него добавляются мягкие знаки. Ши сэнэтос. Будь здоров.
Рисунок Сергея Самсонова
Он выпивает, удерживая стакан двумя пальцами, похожими на прошлогоднюю морковь, и не делая глаза.
- Ши сэнэтос, - соглашаешься ты, поднимая стакан.
Таможенник только что ссадил тебя (сошли и жена с сыном, молдавские граждане) с ночного поезда Бухарест-Кишинев. Оказалось, молдавские въездные визы дают в Леушенах, а в Унгенах нет еще пока печати. Все еще нет.
Пока жена и сын гоняют в Кишинев на такси с твоим мятым паспортом, трое местных мужчин молча курят в одинаковых черных пальто, драматически нахохлившись у дверей пустого вокзала.
- Ши сенетос, - окликает таможенник одного из них. - Будь здоров.
- Будь здоров, - отвечает тот равнодушно, а может, как тебе показалось, насмешливо.
- Больной, который не понимает, что хворает, - это здоровый человек, которого надо лечить всеми средствами до полного отвращения, - сообщает таможенник, доверительно понизив голос.
Он выпивает, кисло сощурившись и сокрушенно морщась. Одной рукой он держит стакан, другой - растопыренную аллюминиевую вилку, которой время от времени указывает в направлении потолка.
- Нет, это не еда. Это не еда, а мелкий бизнес, - заявляет он наконец, как-то хрякнув. - И все-таки хорошо. Хорошо, что есть железная дорога.
- Это уж как пить дать, - поддакиваешь ты.
- Одно дело, - говорит таможенник, с отвращением закусывая, - поезд на земле, другое - самолет в полете.
- Об этом, - говоришь ты, - не может быть двух-трех мнений.
- Насыщенность самолета исполненным предназначением равна беспомощности пассажира, - продолжает таможенник, вздымая вилку. - В ней наша слабость достигает уровня нашего хитроумия. Самолет вообще - мрачное зрелище. И все это в салоне, где пассажиры в пальто.
В дальнем углу зала две мещанки, оборачиваясь и подтягивая юбки, молча набивают на себе чулки контрабандой по мелочи - сигаретными пачками.
- Конечно, майор, - соглашаешься ты из осторожности, - они безучастны. Можно сказать, они безучастны, как в автобусе. Но всё-таки, сверху видишь землю, которая обходится без тебя, и можешь поразмышлять о судьбе и укрепиться в вере. Подумать о том, что тебе больше никогда не придёт в голову.
- В поезде тебе ничего не придёт в голову, - авторитетно заявляет таможенник. - Ты просто знаешь, что этого нет, а то - есть. Потому, что если так вышло, что Он есть, то не в небе, а здесь, в нашей заезженной колее, среди падших, железнодорожных и грешных, мытарей и блудниц. Наша вера Ему вообще не нужна. Зачем Ему позолота, елей и прочие ризы. Какая Ему разница, что пишут о нём в газетах. И так понятно, что Он - здесь.
- Что бы там ни писали, - отвечаешь ты, поразмыслив, - но даже если Его нет, то унижаться людям до того, что они подразумевают под собственным величием, тем более неправильно. Потому, что если Его нет, это и есть мера Его существования. И Он не может быть стеснен мерой своего отсутствия.
- Тебе больше не наливать, - говорит таможенник, разливая по стаканам, таким старым, что коньяк не имеет запаха.
Закуска съедена, и вы выпиваете без закуски.
- На газеты не стоит обращать внимания, - говоришь ты примирительно. - В газетах самое правдивое - это реклама. А самое лживое - название.
- Врать можно, а лгать - нет, - соглашается таможенник с растроганной назидательностью благодарного учителя. - Люди - хуже газет, они - как поэтические стихи. На них вообще полагаться нельзя. Только на птиц. На птиц и животных: они все знают, потому что не понимают.
- За птиц, - говоришь ты, берясь за бутылку.
И вот вы выпиваете ещё раз, слушая как снежинки сталкиваются в полете. Снег настаивается на будничном утречке того особенного цвета, который означает посильный минимум его, цвета, существования. Цвета вокзальной побелки.
- Говорят, чтобы вырастить английский газон, триста лет подстригают траву, - раздумчиво произносит таможенник. - Для настоящей молдавской провинции нужно, минимум-миниморум, лет семьсот. Семь сотен лет, чтобы пахнуть так, как пахнут настоящие, стоящие вещи - не вещами, но их присутствием. Последней, заштатной глухоманью истины. Окончательным равенством существующего. Забытыми снами. Только тогда ты понимаешь: чтобы прожить долгую жизнь, нужно уметь терять время.
- Да, чтобы прожить долгую жизнь, - говоришь ты, - следует умереть вовремя.
Вы помалкиваете, прислушиваясь ко времени внутри себя.
- Не надо ли выслать за женой машину?
- Не надо. Вот она едет, - возражает таможенник, сокрушённо разливая последнее.


ГРУШИ И ОСЫ

В этом году вызрел такой урожай груш, что от ос не было отбою.
Они роились, главным образом, в щелях и в расщелинах оцементированных дорожек сада.
Щели появились весной, и с тех же пор зарядили дожди, почти без перерыва, как-бы тщетно пытаясь прикрыть некий ведомый им срам этой расщелистости. Но осам все было нипочем.
Отец и сын прихлебывали чай на дощатой террасе с выходом в сад, поминутно отмахиваясь от ос, вернее от их бреющего жужжания, поскольку самих ос было не углядеть в воронке их полета.
Рисунок Сергея Самсонова
- В Америке можно выиграть Sony Play Station два. А в Молдавии никогда не выиграешь!
Посетовав, сын принялся разглядывать отца, как тому показалось, с решительным вызовом обреченного.
- В Молдавии даже и кассет нет!
- В Америке нельзя выиграть, - хмуро отрезал отец.
- Можно.
- Мне 47 лет, сын. Из них 13 я прожил в Штатах, а остальные уже не припомню где.
- So what?
- Однажды мне посчастливилось увидеть выигрыш - в городе Самарканде. Тогда 100-летней бабушке пионеры вручили кроличью шапку, ласты, стиральную доску и свисток.
- А, ты шутишь. Все равно можно. Мне на плаваньи сказали.
- Кто тебе на плаваньи сказали?
- Один большой мальчик.
- А сколько большому мальчику лет?
- Аж 14 лет! - Сказал сын, округлив для страшности глаза.
- Хорошо, - вежливо согласился отец. - Но что ты будешь делать в Америке? Здесь у тебя три раза в неделю гимнастика, два раза плаванье. А что ты будешь делать в Америке?
- Как что. Ходить на гимнастику.
- Этого там не будет.
- Будет, вот увидишь.
- Ничего там не будет, сын. Будет только мы. Ты и я. И все.
- Тогда я буду помогать, - тихо вздохнув, сказал сын.
- Помогать что?
- Работать!
- Но работы тоже не будет!
- Будет работа! Там тысяча работ.
- На три сотни безработных.
Сын был явно скорей расстроен, чем разочарован. Что детей расстраивает в родителях - так это то, что те не вписываются в судьбу.
Груши тихо ходили по крыше, как люди.
В этом году они упустили клубнику из-за обложных дождей, закрутили только 18 банок. Успели собрать оба цвета смородины, а перед этим часть черешни. Вишню приходил собирать шурин.
Шурин маленький и жилистый, и ему легко было лазать за вишней на шиферную крышу гаража, который отец пятый месяц не мог сдать под производственные помещения баксов за 70.
Потом шурин перестал приходить за вишней. Цабрин, пес, которого отец купил весной, а шурин во времена отцовского осеннего запоя приютил и выкормил, положил ему лапы сзади на плечи - и шурин упал и сломал ключицу.
И знаете, что шурин сказал им, когда его уносили в больницу? Эти груши по нашим временам нужны только осам.


У НАС В БЕНСОНХЁРСТЕ

Рисунок Сергея Самсонова

У нас в Бенсонхерсте беседуют оглушительными квартетами. Потому, что говорить особенно не о чем. Если, конечно, не считать старого доброго "what's up, mathtafaka". Да и незачем, поскольку все и так знают. Да и не смешно. Смешное вызывает острую неловкость, и тогда меняют тему, чтобы прикрыть наготу.
За разговором приседают и выпрямляются, плавно помавая руками и медленно приподнимая ногу, согнув ее предварительно в колене, как это принято среди последователей у-шу, или добрых людей у нас в Бруклине, желащих скрыть неловкость паузы. Пауз быть не должно. Пауза - показатель общей слабости. Жизнь обязана состоять и состоит в движении. Когда движение принадлежит народу, тогда нет и не может быть народных движений.
Один ночной сторож пришел наниматься ночным сторожем в охранное бюро, призванное защищать собственность от народных движений. Поскольку сторож - не специальность, а ее отсутствие, там его прямо спросили, кто он по специальности и чем занимается в миру. Сторож отвечал, что по профессии он поэт. Лучше бы он этого не говорил. Его слова вызвали паузу и замешательство, и всем захотелось сменить тему.
Поэт в охранном агенстве - что-то вроде священника за прилавком или генерала в трусах. Каждый должен занимать свое место, учил Конфуций. Иначе люди будут выброшены из биографий, как шары из луз, по определению Мандельштама. Грязь, как удачно выразился кто-то из великих поляков, есть материя в неподобающем месте.
Поэтому все в агенстве были смущены и неприятно удивлены происходящим. Словно им неожиданно в приличном обществе напомнили об их потаенных мечтах и видениях, собственных ранних опытах и тех временах, когда жизнь была похожей на очень красивую женщину. Ведь даже над Бенсонхерстом всегда есть луна и небо.
"Ну что ж, хорошо" - сказали моему другу в охранном агенстве, - "пусть армия по-прежнему является причиной поражения в войне, государство - народных страданий, врачи - болезней, охранники - воровства, пожарные - пожаров, полиция - дорожно-транспортных происшествий, а внутренний мир - причиной грубой и бессодержательной речи. Но все это пустяки в сравнении с клаустрофобией повседневности, в ужасе избегающей пауз. Хорошая поэзия появляется не оттого, что революция, тоталитаризм или война, а потому что люди начинают носить форменную одежду. Говоря на языке, которым создаются судьбы, поэт вторгается в них, делая видимыми, взламывает их внутреннюю, защищенную структуру и осуществляет их на краю гибели. Это даже в меньшей степени профессия, чем ночной сторож. Но мы вас все равно берем. Вы будете получать по минимальной ставке, из которой у вас вычтут за униформу."
Выйдя на улицу, поэт услышал что-то вроде детского плача и, обернувшись, увидел двух мирно беседующих китайцев. Время от времени, увлекшись беседой, китайцы показывали друг другу пожелтевшие от долгого употребления пальцы. Внимательно и долго он расматривал их, пока ему не стало хорошо и свободно.


АЛЛЕЯ КЛАССИКОВ

Рисунок Сергея Самсонова
Аллея Классиков кишиневского парка им.Пушкина обставлена мужскими бюстами. В этом парке все еще бывают субботники, сгорающая листва, пустые аллеи пушечного дыма, где читатель в галошах смазывает с классиков голубиный помет. Бронзовые лица классиков, за исключением сказочника Иона Крянгэ, мучительно искажены в отсутствие женской ласки.
Каждое из изваяний отдает должное веку. Классик N. жил в пятнадцатом, когда еще не существовало женщин, и похож на разъяренного обманутыми ожиданиями воеводу. Е., юноша романтической эпохи, противостоит ветрам, развевающим то, что у русских классиков называется копной волос. Писатели позднейшего периода имеют выражение лиц величественное и скорбное. Такое выражение, по легко угадывающейся мысли скульптора, должно означать, что все это были достойные, приличные и уважаемые люди.
Я прожил едва ли не всю свою копну волос в США, где не нашел ничего подобного. И мне интересно было разглядывать молдавских классиков.
Может быть, среди американских классиков не нашлось 14-18-ти приличных и достойных, добрых и отвественных мужчин. Галерея пьяниц и бабников, бродяг, трудовых маргиналов и самоубийц в обществе победившего среднего класса, - все, что в этой связи дают мне скромные мои познания в истории американской классики.
В Сохо, на одном из книжных развалов, мне попался альбом фотопортретов американских писателей. Фолкнер, Капоте, Дос-Пассос, Томас Вулф, Селлинджер, Хемингуэй, По и Фрост, Лондон и Фитцджералд. Я его листал, не в силах оторваться. Они были хорошо залистаны, эти страницы в разводах и старческих крапинах, которые бывают на пожившей, хорошей бумаге.
Я вдруг подумал, что почувствовал почему эти люди так здорово писали.
Конечно, каждый из них был необыкновенно талантлив. Но это и так ясно из их книг.
Там было нечто еще. Лицо. Ни один из них не обладал лицом классика.


© Copyright Олег Вулф   Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
© Copyright журнал "Стороны света"   При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
  Яндекс цитирования Rambler's Top100