журнал "Стороны Света" www.stosvet.net

версия для печати  



Виталий ДИМТРИЕВ

ОТКАЗ ОТ РОМАНА1






Виталий Дмитриев
 Виталий Дмитриев


Мой старый товарищ Виталий Дмитриев в быту весьма успешно косит под любознательного питерского рабочего-строителя, а в последнее время - и под ремонтника, даже носит на голове - вместо, скажем, богемного берета или гривы спутанных поэтических волос - вполне типичную советскую шляпу образца 70-х, а может быть, и 50-х годов. Должно быть, его вдохновляет пример Сергея Есенина, который, правда, убедительно вживался в другой образ - деревенского самородка и хулигана.
Дмитриев голубоглаз, плотен, порывист. Любит с серьезным, озабоченным лицом высказать какую-нибудь очевидную глупость, литературную или политическую, и выжидательно смотреть на собеседника: купится или нет? Если собеседник попадается доверчивый, то поэт, перед тем, как расхохотаться и, сжалившись, налить жертве пол-стакана горячительного, обязательно еще несколько колов времени поморочит ей голову.
За предыдущую книгу он получил премию имени Ахматовой (как автор традиционного направления - к этому мы еще вернемся).
Впрочем, я уже лет тридцать как считаю его одним из лучших поэтов в своем поколении.

И с ума не сойду, и уже не сопьюсь -
Мне скандальной легенды не надо.
Так чего я боялся? Чего я боюсь?
Для чего, словно вор, заучил наизусть
Проходные дворы Ленинграда?

Да и здесь, у Фонтанки, ну что я забыл,
И какой еще надо свободы?
Постою на ветру, у чугунных перил,
Загляжусь в нефтяные разводы -

То-то радости, Господи, жить-поживать!
Это все ж не блокадную пайку жевать,
Не тюремной баландой давиться…
Ну а впрочем, не все ли равно. Наплевать.
И не то еще может случиться.

На первый взгляд эти блестящие строки отражают почти дзен-буддистское смирение с судьбой. При более пристальном чтении обнаруживается, что за этим недлинным стихотворением стоит далеко не столь гармоничный образ автора, которому родина - во всяком случае, в юности - дарила только два варианта судьбы: сойти с ума или спиться. Повзрослевший герой, усмехаясь недавним романтическим соблазнам, принимает третий вариант: "жить-поживать". Вступив в комсомол, а затем и в КПСС, приобретя "Жигули" и квартиру в жилищно-строительном кооперативе? Да нет. Выучив ("как вор" - помните мандельштамовский ворованный воздух?) наизусть проходные дворы, одиноко слоняясь по разрушающемуся любимому городу, радуясь, что пощадили, быть может, мечтая, как тот же О.Э., один из его несомненных учителей, "уехать на вокзал, чтобы нас никто не отыскал". Как это ни печально, но многие талантливые поэты, родившиеся в середине века и раньше, так и не вынесли новой российской революции. Их лучшие стихи остались во временах "до 1991 года", и на расстоянии стало очевидно, что режим тиранический (однако не убивающий), немало содействовал их творчеству. (Наилучшие вина во Франции дает лоза, растущая на самой тощей известняковой почве). Я говорю не о политике, но о гораздо более тонком чувстве противостояния обществу, изоляции от него, понимании, что оно, это общество, ни на дух не приемлет твоей поэзии, и что "в нем тебе грядущей жатвы нет". Не хочу быть циником, но чувство это для многих оказалось незаменимым источником горькой энергии и внутренней свободы. Времена раннего Маяковского, обличителя буржуазии, явно миновали; вороватые скоробогачи и их обслуга, в конце концов захватившие наше отечество, - дичь иного калибра, заслуживающая, может быть, насмешки, может быть, брезгливости, но никак не бессильных слез ненависти, дающих начало поэтическому вдохновению.
С удовольствием констатирую, что к Виталию Дмитриеву это никак не относится; и при старой власти, и при новой он, пожалуй, всегда осознавал, что "царство мое не от мира сего". А если уж нынешнее общество (жизнь которого во многом определяется вкусами и потребностями плебса, разжиревшего на нефтяной диете) приводит его в недостойное раздражение, поэт с удовольствием использует свое незаурядное чувство юмора. Получается зло и весело:

Если ж включить под вечер, забавы для
видеоговорящий ящик, коснувшись пульта,
чтоб наблюдать, не включая звука, лицо враля,
или утром (на том же канале) служителя культа,
вглядываясь в артикуляцию, и,
не силясь запомнить эти хитрые рожи,
я повторяю тихо - Господи, посмотри, -
Как они все похожи!

Довольно о политике и социологии; прислушаемся к поэту, когда он сосредоточен и одинок.
Наш автор - лаконичен, печален, несуетен. Его живым интонациям можно позавидовать.

Это ветра свободный порыв
в хищной зелени Летнего сада.
Это Ладога в Финский залив
пробегает сквозь строй Ленинграда.
Перевёрнут дворцовый фасад,
на воде отпечатанный чётко,
но превыше дворцов и оград -
тёмных веток сырая решётка…

Свою разночинскую жизнь Дмитриев воплощает в творчество, порою исполненное блоковского пафоса. Но со времен Блока сменилось уже несколько эпох - и вот, во избежание "красивостей" вещи, пейзажи, воспоминания в дмитриевских стихах нарочито упрощены, приземлены (как и сам поэт в жизни). Или лучше сказать заземлены, как мощная динамо-машина?
Впрочем, в них то и дело звучат сигнальные звоночки, полускрытые тонкие метафоры, не позволяющие читателю успокоиться, а критику - записать Дмитриева в ряды добросовестных продолжателей традиции. Скажем, только что процитированный отрывок вроде бы притворяется акварелькой с видами Питера. Увы, все не так благостно. Почему не Нева, а Ладога? Зачем особо подчеркивать банальный географический факт насчет "Финского залива"? Почему "пробегает"? Почему "сквозь строй"? Почему, наконец, "Ленинграда" - не Питера, не Петербурга? Задачу расшифровки, выявления того восхитительного столкновения смыслов, которое скрывается за этими вроде бы нехитрыми словами, оставляю читателю; ручаюсь, что он получит от этого большое душевное удовольствие. Отмечу только, что далее, похоже, развиваются невеселые мысли Тютчева о беззащитности человека перед мирозданием - недаром зелень "хищная", дворцы перевернуты ("…все зримое опять покроют воды / и Божий лик отобразится в них…"), а "превыше всего" оказывается "сырая решетка" веток. Но и это не конец - стихи завершаются пронзительным примирением с неуютным и страшным бытием:

…И сквозь время, сдержавшее крик,
плещут волны, мерцая тревожно.
Это жизнь, от которой на миг
отвернуться без слёз невозможно.

Стесняясь, иронизируя, изредка всхлипывая, не тоскуя по золотому веку и не ожидая его, Дмитриев упрямо ищет в мире потаенный смысл, который открывается только через искусство. Этот смысл чаще всего неутешителен, и столь же часто - прекрасен.

Прибывает вода в реке, подступает к дому.
Видно где-то в верховьях дождь, а над нами ясно.
Даже если ветер доносит раскаты грома, -
"Ничего, - говорю, - пройдёт стороной.
                                        Не страшно".
Я уже привык к этим низким слоистым далям.
Оттого, видать, простор не радует взгляда.
Я лицо подставляю первым тяжёлым каплям.
"Ничего, - говорю, - наверное, так и надо".
Ай да ветер дунул. С крыши летит солома.
Убирают бельё хозяйки, закрыли ставни.
Прибывает вода, подступает вплотную к дому.
"Ничего, - говорю, - пройдёт. А жизнь и подавно".

Бахыт Кенжеев   

* * *

Это ветра свободный порыв
в хищной зелени Летнего сада.
Это Ладога в Финский залив
пробегает сквозь строй Ленинграда.
Перевёрнут дворцовый фасад,
на воде отпечатанный чётко,
но превыше дворцов и оград -
тёмных веток сырая решётка.
Посмотри - возле Стрелки Нева
поневоле смиряет теченье,
разбегаясь на два рукава,
разводя их почти в изумленьи.
И сквозь время, сдержавшее крик,
плещут волны, мерцая тревожно.
Это жизнь, от которой на миг
отвернуться без слёз невозможно…


* * *

Никого не буди, но зажмурься от яркого света.
Выходя на крыльцо, чуть коснись отсыревших перил.
Пробегись босиком по тропинке, ещё не согретой,
Ощущая, как пальцы щекочет прохладная пыль.
Обрывается сад на краю молодого оврага.
Посмотри, как спешат на ветвях завязаться плоды.
Обнажённые корни вбирают последнюю влагу,
а другие - цветут, им ещё далеко до беды.
Неужели всё спит? Ты один на краю этой бездны.
И ещё впереди целый ворох прекрасных страниц
в книге жизни твоей. Ты, покуда навеки не изгнан
из великого царства свободных растений и птиц.
Попытайся запомнить хотя бы вот это мгновенье…
Обрывается память. Всё тоньше хрустальная нить.
Возвратись в этот дом, поднимись по истёртым ступеням.
Никого не буди. Никого и нельзя разбудить.


* * *

Над головой бабахнет пушка.
Асфальт размякнет от жары.
Июньским пухом, как подушки,
набиты пыльные дворы.
Присядь на низенькой скамейке
и закури, и спичку брось.
Огня медлительная змейка
ползёт от ног. Прожги насквозь
сухую землю под ногами.
Как безобидно это пламя.
Куда ни глянешь - пух летит
июньский, белый, тополиный.
Такая чудная перина
у самых ног моих горит.
Ну вот - ещё одна примета
скупого питерского лета.
Я знаю множество примет -
родимых пятен Ленинграда.
А впрочем, хватит. Мне не надо
деталей. Пусть другой поэт
займётся этим крохоборством.
Пускай достойный акмеист,
чураясь собственного сходства,
как будто на руку нечист,
вставляет в стих то башню крана,
то землеройный агрегат,
а я не стану. Мне простят,
надеюсь, мелкие изъяны.


Отказ от романа
                                        Бахыту Кенжееву, другу-поэту,
                                        романтику и романисту

Я никогда не напишу роман.
Наверно, будь я трижды графоман,
меня б на это дело не хватило.
Рассказ могу, но тоже через силу,
чтоб не забыть сюжет, занятный ход.
Ну а роман как здание растёт -
сплошные коридоры и подвалы,
тьма перекрытий, лестницы, провалы,
от темы к теме хитрый переход.
Здесь время то летит, то вспять течёт,
то замирает. Так проходит год,
потом второй. А это лишь начало.
Герой взрослеет, женится, потом
супруге изменяет с секретаршей,
которая жены немного старше.
Скандалы, ссоры… Это в первый том.

Развод. Слепая ненависть детей.
Он пьёт и опускается всё ниже.
И вдруг - любовь. Полёт. Накал страстей.
Повторный брак. Медовый месяц. Мсти же
Ему, судьба. Пусть знает, что к чему.
Её ревнует он сперва к знакомым,
Потом к подругам. Ни на шаг из дома.
Не выдержав, она и впрямь ему
изменит. Это для второго тома.

И всё это не где-то в пустоте,
а в гуще исторических событий.
Они живут, допустим, в Сумгаите.
Героя моего зовут Бахытом.
Она армянка. Родственники, те,
которые с армянской стороны,
всё делают для разрушенья брака.
Развод. А тут резня. Он жив, однако,
и вот один, оставшись без жены,
переезжает в город Ленинград,
который вскоре станет Петербургом.
Путч. Город замирает от испуга.
Потом идёт постройка баррикад.
Явлинский арестовывает Пуго.
На танке Ельцин. Финиш. Смольный взят.

Какой размах, какое полотно -
простая жизнь на грандиозном фоне.
Распад Союза. Холодно. Темно.
Рост цен. Хандра. И водка по талонам.
По пьянке он бросается в окно.
Ломает ногу. Описать больницу -
грязь, нет лекарств. Про разовые шприцы
здесь и не знают, а из-за границы
нет помощи. Красотка-медсестра.
Герой влюблён, уже готов жениться
и в третий раз. Ну что ж - давно пора.

Ему под сорок. Тут бы жить да жить.
Бесплатный спирт. Но сколько же спиваться?
Жена ворует морфий. Мой Бахыт
из любопытства пробует ширяться,
потом всерьёз садится на иглу.
Жена в отъезде. Он без марафета,
его ломает. Описать и это.
А тут как раз - аптека на углу.

Ночь. Ограбленье. Бегство. Всё удачно.
Домой нельзя. К приятелю на дачу
он едет. В полуночной электричке
к нему подходят трое. Просят спички.
А спичек - нет. Разборка. Мордобой.
Разжали двери. Вышвырнули тело.
Тут встречный поезд. Фары из метели.
На рельсах погибает мой герой.
"Лишь ампулы разбитые блестели
на свежем окровавленном снегу", -
так и закончить эту эпопею.
А всё-таки, ты знаешь, - не сумею,
Не напишу романа. Не смогу.


* * *

Влажный бархат арбузного среза,
белизну скорлупы и яйца,
ядовитую зелень "Шартреза",
непривычную тяжесть свинца,
запах кожи и привкус лимона,
скрип деревьев, раскачку вагона -
всё, чем память живёт изумлённо,
мне уже не забыть до конца.

Это жизни моей обстановка,
неуклюжий её реквизит,
оболочка её, упаковка,
сквозь которую время сквозит,
продувая, как шаткий скворечник.
Я люблю этот холод нездешний.
Я люблю этот город, конечно,
но сегодня чего-то знобит.

Этот список немногого стоит.
Дополняем. Да только зачем?
Разве чтобы задеть за живое,
поиграть непослушной строкою,
перепробовать несколько тем?
Ибо, всё-таки, жизненный опыт
невелик. Эта память хранит -
волны, к морю идущие скопом,
да холодный зернистый гранит.
Прикоснусь осторожной рукою.
Я люблю этот город, не скрою,
одинокой любовью земною.
Одиночество нас и роднит.


* * *

Наглая, подлая, пьяная,
лживая в покаянии,
что ж ты хитришь, страна моя?
Всё из-за подаяния?
Ну а своё? Раскрадено?
Иль за гроши распродано?
Так ведь и сдохнешь, гадина,
бедная моя Родина.
Храма ворота заперты.
Впору пройти сторонкою.
Что ж я стою у паперти,
мелочь в кармане комкаю?
Что ж я гляжу с надеждою
в это лицо испитое,
силясь припомнить прежнее,
давнее, позабытое?


* * *

Япония остров. На нём проживают японцы.
Настолько там мелкий народ, что стихи у них "хокку" и "танки".
В России есть танки, но хокку пока не привились.


* * *

Бродит дворник по двору,
лом приварен к топору,
хмуро скалывает лёд.
Март.
2003-й год.


* * *

Когда сквозь это время как игла,
раздвинув черно-белые волокна,
жизнь проскользнёт, укутанная в кокон
стихов моих, и, краше чем была,
ранимая и влажная душа
протиснется, как бабочка, на волю,
расправленными крыльями шурша,
не зная унижения и боли,
мне будет абсолютно всё равно.
Ну а пока - грядущее темно.
И душно, и терпеть невмоготу
спасительную эту тесноту.


* * *

Теснота - почти уют,
темнота - почти свобода,
не на шутку непогода
разгулялась, капли бьют
то впопад, то невпопад
по стеклу и по карнизу -
целый мир дождём пронизан,
вымок с головы до пят.


Хорошо в такой ночи,
укрываясь с головою,
просто быть самим собою -
ни любимой, ни свечи
бесполезной, ни мечты,
ни прозрения ночного -
ничего тебе такого,
что достойно суеты.

Хорошо, зависнув средь
отсыревшего бетона,
слушая, как монотонно
хлябь колотится о твердь,
полуспать, но извлекать,
поминая Пастернака,
мрак из света, свет из мрака,
из забвенья благодать.

Полуспать, но подгонять
слово к слову, к строчке строчку,
забывая ставить точку,
не умея перестать,
низвергаясь, словно дождь,
изливая на бумагу
эти слёзы, эту влагу,
эту внутреннюю дрожь.

Чтобы строки шли внахлыст
и крест-накрест, как угодно,
лишь бы падали свободно
на безмолвный этот лист,
лишь бы длилось колдовство,
бормотанье, причитанье,
слов неправильнописанье, -
этот шум из ничего.

Как я начал - Теснота
уподоблена уюту,
темнота - свободе, будто
ночью жизнь уже не та.
Ночь. Бессонница, Чернил
влажный след по белой тверди -
бесполезное усердье.
Сколько ж я истратил сил,
совмещая хлябь и твердь,
сотворяя новый хаос.
Раньше мне ещё казалось,
что рифмовки круговерть
помогает воссоздать
этой жизни бестолковость,
несуразность, безосновность...
Что же я хотел сказать?

Ничего. Читатель мой,
спи, усни. По нашей крыше
барабанит дождь всё тише.
Спи. Потом проснись и пой,
в тишине своих квартир -
Утро красит ярким светом…
Ты проснёшься на рассвете.
Как прекрасен этот мир.

Ты проснулся. Я заснул.
У тебя жена и дети.
Я один на этом свете,
словно дождь. Тревожный гул
слышен мне сквозь чуткий сон:
бормотанье, причитанье,
этот стих без окончанья,
этот мрак со всех сторон.


* * *

Схлопотал себе дурак
пять семейных лет условно, -
всё-то клеится не так,
всё-то лепится неровно,
всё-то наперекосяк.

Были стены, потолок,
ряд картин под слоем пыли…
Были деньги - даже в срок
за жильё своё платили.
Всё-то, Господи, не впрок.

Всё-то, Господи, не в лад,
не срастается краями, -
вразнобой да невпопад…
Я уже и сам не рад
этой пошлой мелодраме.

"Скоро даже и следа…"
Замолчу.
Глаза прикрою.
Видно с мёртвым никогда
не срастается живое.

Почему же до сих пор,
для чего - и сам не знаю,
вспоминая этот вздор,
строчки эти, как укор
повторяю, повторяю…


* * *

Моя соседка - мужняя жена.
Ей целый день на месте не сидится.
Из комнат в кухню ползает она
и оставляет слизь на половицах.
На кухне шепелявит ржавый кран,
наверно с жиру, бесятся котлеты.
А в комнатах - цветущая герань.
Видать, застой сопутствует расцвету
не только ряски. Но не в этом суть.
Я оболгал прекрасную хозяйку.
Она сама бы рада отдохнуть,
но у неё две дочки распиздяйки
и муж пропойца. Где тут отдыхать?
Но я сумею, было бы желанье,
и дочерей, и мужа оправдать,
поскольку всё достойно оправданья,
всё что угодно, всё, что наяву
имеет быть за стенкой и за шторой,
покуда я вне времени живу.
Который час? А год? А век который?


* * *

Я где-то прочитал, что человек
из лабиринта выбраться на волю
способен, лишь придерживаясь свято
одной стены. Тогда, в конце концов,
он выйдет, как Тезей, на свежий воздух
к высоким звёздам, морю, кораблю…
Жаль, я всю жизнь мечусь и не внимаю
чужим советам. Впору поумнеть,
остепениться… Вот недавно встретил
приятеля в Таврическом, и он,
не видевший меня считай лет двадцать,
пытался разузнать, как поживаю.
Что ж - врать пришлось, придумать на ходу
карьеру журналиста, жизнь в Москве,
престижный брак с художницей… Что, кстати,
и правда было некогда со мной,
но только вперемешку. Для чего
я врал, как будто снова примеряя
иную жизнь, которая тесна?
И море знает, почему шумит,
и небо знает, для чего бездонно,
и ни одна звезда не говорит,
но мы их окликаем поимённо.
Вот Сириус, вот Марс, а вот Венера.
Произношу нелепые слова.
Ни разу звёзд живьём на небосфере
не наблюдал. Лишь в юности, когда
расслабиться ходили в планетарий.
По небу звёздному идёт прогулка,
темно и тихо - мы портвейном булькаем.
Скользит над нами звёздная указка…
О, женщина, экскурсовод по звёздам,
жива ли ты?
И жив ли звёздный мир?


* * *

Если где-нибудь увидишь человека с белой тростью,
уступи ему дорогу, потому что он слепой,
потому что в этом мире быть слепым совсем не просто -
трудно жить и не смешаться с этой зрячею толпой.
Так в романе Макса Фриша человек решил однажды, -
назову себя, к примеру, ну хотя бы Гантенбайн.
А в романе Кобо Абэ человек забрался в ящик.
А ещё в одном романе человек не делал зла
и прослыл за Идиота. А ещё в одном романе
человек был сам писатель, написавший свой роман
про Христа и про Пилата. Сжёг его и убедился -
рукописи не горят.


* * *
                                        Олегу Григорьеву

Погребальной меди звуки.
Дождик колкий, как песок.
Я возьму зачем-то в руки
глины слипшийся комок.
Брошу в яму. Бог с тобою!
Снизу эхо гробовое.
Не такой я встречи ждал.
И с меня возьмут с лихвою
всё, что жизни задолжал.
Я люблю её причуды, -
изменяется, течёт -
в никуда, из ниоткуда,
бестолковый переход.
Но зачем-то нужно было,
чтоб земная жизнь моя
в пустоте соединила
эти два небытия,
но зачем-то ведь призвали
в это время нас с тобой…
Постояли. Помолчали
над могилою сырой
и пошёл стакан по кругу.
Пили молча, зло, до дна,
Будто впрямь кончина друга -
наша общая вина.


В Ялте

Море умирает возле мола
делает последние броски,
всё пораскололо, измололо,
а теперь шлифует черепки.
Изумрудным донышком бутылки
хочет обольстить и обмануть.
До чего бездонная копилка!
Стоит только руку протянуть...

А усадьба светится в тумане
и горит над берегом костёр,
и стреляет чаек дядя Ваня
над вишнёвым садом трёх сестёр…


* * *

До бетонной плиты доплыву и нырну,
раздвигая медуз, в злое царство рапанов.
Блики солнца скользят по волнистому дну.
Потревоженный краб убегает за камни.
Мир безмолвия.
Вспомни книжонку Кусто,
самодельную маску из старой покрышки,
дно Невы…
Интересно да только не слишком.
Впрочем, Чёрное море ведь тоже не то,
что мне грезилось в детстве. Стиральной доской
грязноватый песок опускается ниже.
Ни кораллов, ни рыб. Я боюсь по Парижу
точно так же пройтись и сказать: "Боже мой,
вот о чём я мечтал".


* * *

За то судьбе скажи спасибо,
что в карте жизни всех названий
уже не различаешь, ибо
бумага вытерлась до ткани,
до полотна, до основанья,
до непрочтенья, до зиянья,
читай - до дыр на самых сгибах.

За то благодари фортуну,
что отрочества не случилось,
что вслед за детством - сразу юность.
А зрелость где?
                     Скажи на милость.
Ах, молодость - ты затянулась
и недоперевоплотилась.


* * *

Никто не трудится в полях,
но рубят лес и губят реку.
Не будет скоро в деревнях
ни Бе, ни Ме, ни Кукареку.
Нам не до завтрашнего дня.
Сегодня есть - и слава Богу!
Спроси, откуда у меня
такая грусть и безнадёга?
И я отвечу - от любви!
А расшифровывать - не стану.
Ведь чувства, как ни назови,
сродни невольному обману.
И ни одно - не постоянно.

"Молчи, скрывайся и таи…"

Под спудом, где-то в глубине
идёт незримое броженье,
и так растянуто мгновенье,
что веришь только тишине
лесной, дремучей … - только ей -
сплетенью почвы и корней.


* * *

Наконец-то добрёл до ночлега.
Мокрый сад заметает следы.
Доживу здесь до первого снега,
до Покрова,
                     до хрупкой воды.

Вот и розы укутаны в хвою,
ожидает земля холодов.
А во мне нараспашку живое.
Я к разлуке ещё не готов


* * *

Что видит младенец, внесённый во храм?
Лишь Господа лик в золотом ореоле.
А свечи всё ярче, чем ближе к Престолу,
к алтарным вратам и священным дарам.
Дрожат, расплываясь в слепое пятно…
Душа переполнена истинным светом
и так беззащитна. Но пламя от ветра
надёжно укрыто и ограждено
рукой материнской. О, благостный миг -
дитя в кружевной ослепительной пене.
И молится рядом, упав на колени,
слепая старуха и нищий старик.

       _______________________________________________________________________________
       1 Книга Виталия Дмитриева "Надстрочник", откуда выбраны публикуемые стихи, выйдет в изд. Геликон Плюс весной 2008 года