журнал "Стороны Света":  www.stosvet.net  
версия для печати  

Борис ДАГАЕВ
С ДРУГОГО БЕРЕГА


НEСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ ПЕРЕВОДА И КРИТИКИ


1

      До какой степени особенности переводческой работы служат достаточным основанием для критического суждения об оригинале?
Недавно почитывал неторопливо пулитцеровского лауреата за 2007 год Наташу Трефэвэй (Natasha Trethewey, "Native Guard") и к середине сборника стал замечать - перевожу почти синхронно: не закончилась еще английская фраза, как с легкостью формируется русская, и - что для поэзии странно (неприятно даже) - чувствовалось: нет особой нужды перевод править. Разве союзы, местоимения, предлоги и прочую "мелочь" подчистить. И только.
С первого же стихотворения, благо дорожное содержание сопутствует, пошло-поехало:

ТЕОРИИ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА

Можешь отправиться оттуда сюда, однако
Нет дороги домой.

Куда ни пойдешь - это будет где-то,
Где никогда не был. Попробуй так:

на юг Миссисипи по 49-ой дороге, миля-за-
милей, пролетают столбы, отбивая

очередную минуту твоей жизни. Продолжай
до естественного финала - тупик

на побережье, пристань в Галфпорте

и так далее... Переводческие кочки-спотыкачки не заслуживают упоминания, настолько они тривиальны. Например, "тупик" - это "dead end". Намек на смерть. Непереводимо. Но потеря совершенно не ощущается как утрата. Но почему, спрашивал я себя?
Так вот, неторопливо, по мере чтения, можно перевести всю книгу. Возьму, к примеру, кусочек поближе к концу книги из стихотворения "Южная готика" (Southern Gothic) . Лирической героине, повзрослевшей, грезится во сне банальная ситуация - ребенком она набралась слов в школе:

Мне снится,
я снова - ребенок, задающий слишком много вопросов:
бесконечные почему, почему, почему
на которые у моей матери нет ответов, ее рот закрыт - это жест
в направлении ее будущего: холодные губы, сшитые наглухо.
Морщины на лице моего молодого отца углубляются
по направлению к выражению скорби. Я вернулась домой
со школьного двора со словами, что ходят за нами, как тени,
в этом маленьком южном городке: полукровки, любители черно-
жопых, зебры - слова, что обретают форму
вне нас.

Пересматривая перевод, сомневаюсь: удалось ли передать тот дух апатичного безразличия, которым пронизан оригинал? Странные, вроде бы понятные, но не совсем осмысленные фразы... Словосочетания, словно покрытые пеленой... "По направлению к выражению скорби"... "Слова, что обретают форму вне нас"... В оригинале: "toward an expression of grief", "words that take shape outside us"... Что поэтесса имела в виду? Нечто глубокомысленное, несомненно. И тем не менее - и переведенные и оригинальные - они вполне соответствуют друг другу в некоем почти синхронистском аспекте адекватности - одурманен русский читатель? адекватно ли одурманен? так же ли, как был одурманен американский?
В плане потерь-не-утрат... Допустимо ли было опускать "peckerwood"? У этого слова нет (как мне кажется) удовлетворительных эквивалентов в русском языке. Что предложить, кроме объяснений энциклопедически длинных, кроме пространного комментария о низком социальном месте белого человека, пренебрежительно означаемого этим словцом? И не слишком ли резко - "любители черножопых" в качестве перевода "nigger-lover"? Следует ли объяснять русскому читателю, что "nigger" для белых сейчас - табу, а тогда, когда лирическая героиня ходила в школу - ругательство, по силе эмоционального воздействия сравнимое с "жид пархатый"? Понятно ли, что "зебра" (zebra) - синоним "полукровки" (half-breed), а значит, семья - смешанная, черно-белая? Или нужно писать биографический комментарий? Но тогда придется разыскивать сведения о матери - почему у нее губы окажутся зашиты в будущем?
(Разыскал - она была убита вторым мужем, отчимом Трефэвэй.) Но скучно, неимоверно скучно выкапывать все эти подробности ради такой неутомимо монотонной поэзии... Native Guard? Не желаете узнать? Это небезынтересная деталь про американскую гражданскую войну и взаимоотношения негров и белых...
Оказывается, объяснять и американцам нужно, что Донна Симaн (Donna Seaman) и делает в своей рецензии, сильно расходясь с моим восприятием:

Напряженная и звучная (exacting and resonant) поэзия Трефэвэй корнями уходит в теневую сторону американской истории. [...] она вступает на арену войны и срывает покров с ужасного предательства. В захватывающей, острой как штык лирике, Трефэвэй находит соответствия состояний ума состояниям природы и неколебимо дистиллирует факты и чувства в весомые фразы и философские метафоры, рассказывая жуткую историю Земляков-Добровольцев (the Native Guard [перевод приблизительный]). Только что освобожденные из рабства, они были призваны в 1862 году в Луизиане, чтобы стать первым полком черных солдат в армии Севера. Но отважные черные воины, павшие в бою, были оставлены без погребения, а те черные солдаты, которые продолжали сражаться доблестно и убежденно, были обстреляны своими белыми товарищами по оружию (comrades). Переходя от жестоких исторических событий к личной истории, Трефэвэй рассказывает про белого мужчину и черную женщину, которые поженились, несмотря на то, что их союз был вне закона в их родном штате Луизиана. Там родилась их дочь, будущий поэт (poet in the making), который глубоко отзывается на трагедии расового раздора.

Другой рецензент, Кевин Бойл (Kevin Boyle), прямее и категоричнее: "Наташа Трефэвэй создает монументальный успех." И продолжает:

В заглавном произведении ... она пишет ряд сонетов, в котором создает рассказчика, рожденного рабом, но освобожденного во время Гражданской войны, вступившего в северную армию и направленного на службу при тюрьме для солдатов-южан. Такая позиция рассказчика дает Трефэвэй возможность проникнуть в историю, а не просто реагировать на нее; ее рассказчик может поведать с достоверностью о случаях варварства, расизма и чуткости [tenderness - возможно, отзывчивость, нежность, и т.д.]. Это история с настоящим человеческим лицом.

Ошеломленный велеречивыми хвалами, я принялся по новой перечитывать книгу Трефэвэй, и стал откровенно клевать носом, разморила она меня неимоверно по второму-то разу. Заинтригованный разницей восприятий, я продолжил рыть рецензии и нашел такую интерпретацию искренности и достоверности в поэзии Трефэвэй:

... она претворила историю Гражданской войны в воспоминания о своем детстве - неподалеку от ее родного города, в милях от побережья, бывшие рабы и свободные цветные, поступившие на службу в армию Севера, стояли на страже пленных солдат Конфедерации в обветшалом форте на острове. Солдат записывает в дневнике:

Правда да будет высказана -
ничего не хочу забыть из моей
предыдущей жизни:
подневольную песнь пейзажа,
погребальную песнь в горле
реки, где она смешивается с
заливом, ветер в деревьях,
задыхающихся в плюще

Солдаты так не пишут, так пишут поэты. "Подневольная песнь пейзажа" (the landscape's song of bondage), "погребальнaя песнь в горле реки" (dirge in the river's throat) - такое прихотливое фразотворчество (phrase-making) экс-раба воспринимается с трудом при "правда да будет высказана", потому что здесь каждый клочок искусства превращает прошлое в ложь. Да, были образованные рабы, слишком немного, и возможно ни одного среди рядовых (lowly soldiers) на службе в продуваемой песком, кишащей мухами тюрьме неподалеку от форта Массачусетс. (Майор того полка, был, однако, рабовладельцем-креолом, говорил на пяти языках и имел высший чин из всех черных офицеров Северной армии.) Воссоздавая голос, который замолчала история, Трефэвэй, чтобы справиться с задачей, подчас заимствует из мемуаров белого полковника. Вкладывать слова образованного белого в уста освобожденного раба не так уж и плохо, но когда Трефэвэй приходится выбирать между приятным (pretty) и грубым (profane), приятное каждый раз побеждает. Она - эстет в волчьей шкуре.


Этот критик, Вильям Логан, полагает, что поэзия Трефэвэй "полна благих намерений (well-meaning)" и "благовоспитанна (well-mannered)":

Как только вы узнали предпосылки стихотворений Трефэвэй, вам известно всё: они - архитектура своих собственных предрассудков. Любя поэтическую форму, Трефэвэй, однако, избегает любых ограничений, которые оказываются неудобными: так мы получаем поддельные вилланели, квази-сонеты, и множество строк, полусозревших до пятистопного ямба - большинство стихотворений сделаны профессиональным, но не вдохновенным свободным стихом. Трефэвэй носит прошлое, как бриллиантовую брошь. Она пишет о своих родителях без ярости, сострадания, или даже сожаления - всего лишь с дежурной вежливостью баристы в Старбаксе. Вы читаете истории проституции и рабства, не испытывая ничего - рабы с таким же успехом могли бы быть костюмированы Эдитой Хед (Edith Head) под музыку Макса Штайнера (Max Steiner), блистательно разливающуюся на фоне заката в цветах Техниколор (Technicolor). [отсылка к фильму "Унесенные ветром", если кто вдруг не догадался]

... Стихотворения продвигаются мучительно медленно, их символы размечены, как дорожные знаки - пейзаж всегда не просто пейзаж, это - "погребенная / территория прошлого", а что касается истории, то "призрак истории лежит со мной, // переворачивается, придавливая меня своей тяжелой рукой". Вы удивляетесь, что Native Guard не содержит туристического путеводителя по символам для гарантии, что читатель знает, куда смотреть. Книга, тем не менее, включает примечания, будто нагромождение эпиграфов, как мертвых жуков, и указания на все исторические источники, чрезмерно оживляли эти стихи. Трефэвэй так хочется, чтобы ее похвалили, что она пропитала стихотворения формальдегидом стиля.


И поэтессу действительно похвалили. Да еще как!

Я привел выдержки только из тех рецензий, которые вышли до присуждения, потому что после - не принято писать отрицательностей: победителей не судят, если, конечно, обошлось без скандала в связи с премией, что бывало, но в данном случае - какой скандал? Поэзия Трефэвэй вполне соответствует требованиям, предъявляемым в гуманитарных кругах США к поэзии: а) она "искренна", то есть, иными словами, включает художественно обработанные правдивые биографические детали; б) "гендерно актуальна", то есть, написана женщиной смешанной крови (очередная Халли Берри от литературы?); в) "релевантна", т.е. затрагивает горячую для современной Америки расовую тему; г) "подлинна", так как разворачивается с использованием художественно обработанного фактического материала из американской истории; и - д) диапазоном эмоций не вырывается за пределы задумчивого академизма, ибо эмоциональность должна быть (а многие пишущие поэзию гуманитарии в Америке так и не выросли из штанишек Томаса Элиота) преодолена искусством (т.е. интеллектуализирована, отстранена) - короче, всё, как положено, политически должным образом корректно, тип-топ. Если посмотреть, кто журил - Cynthia Huntington, профессор английского, Dartmouth University; Rafael Campo, доцент медицины, Harvard Medical School; Claudia Emerson, профессор английского, University of Mary Washington - то "соответствие состояний ума" полнейшее. А "состояния природы", надо понимать, - это подстриженные деревца и газон в университетском дворике. Поэзия Трефэвэй - премированная поэзия скорбных манекенов, которым раз и навсегда слепили лицо, и они им не владеют, а потому вне зависимости от обстоятельств, событий, страданий, трагедий (ведь была же мать Трефэвэй убита отчимом!) не состоянии выразить никакой по поводу событий эмоции.

Потому, возвращаясь к "nigger-lover", осознаю, что для российской аудитории, которая попадет (может быть) в резонанс с поэзией Трефэвэй, "любители черножопых", пожалуй, слишком резко. "Любители обезьян" произведет достаточное впечатление на осмотрительно эмоциональную публику. И непременно комментариев надо надбавить. И примечаний (и долго растолковывать, что есть "peckerwood"). Для солидности. Для убедительности.

Если немножечко отойти в сторону от очевидности, от того, что поэзия Трефэвэй - определенно поэзия в американской традиции (премируется, как поэзия, распространяется, рецензируется, каталогизируется в библиотеках, печатается с поэтической разбивкой на строки, верлибр - давно поэзия, и т.д. и т.п), если отойти от очевидностей, то что в этих текстах поэтичного (принимая во внимание определенный сегмент американских ценителей поэзии)? По-моему, поэзия Трефэвэй греет тех, кому мила научная гуманитарная проза (то бишь, и мне она мила; пусть не до такой степени, но истоки привлекательности с легкостью нахожу и в себе). Стихи Трефэвэй - конденсация, концентрация, эссенция американской академической гуманитарной прозы, записанной короткими отрывками, со всеми необходимыми аллюзиями на приличествующую научной работе глубокую эрудицию, исследовательскую новизну (раскрыта под иным углом тема рабства и взаимоотношений белых и черных в Америке), соблюдая сдержанность, умеренность и аккуратность, оставаясь в рамках приличествующе отстраненного интеллектуализма. То есть, если под поэзией понимать не только так называемые формальные особенности, а некое концентрированное выражение идей определенного круга ценителей словесного искусства (а надо признать, что профессора английского в этой стране часто пишут даже самые обыкновенные статьи стилистически замечательно, умещаясь при этом в отведенных рамках), то поэзия Трефэвэй вполне соответствует выданной ей профессорами премии. Другое дело, что переводить ее не сложнее, чем гуманитарную статью (к тому же без терминов), так что (переползая на русскую поэтическую почву) принять ее за поэзию в переведенном виде мне лично чрезвычайно трудно.

Ax, если бы российские ученые были побогаче и могли за такую поэзию платить! Мы бы, переводчики, им поставляли высокое марочное (пулитцера дали, не попрешь!) искусство, как с конвейера (благо переводить можно, пока читаешь), а так - приходится штамповать детективы, фэнтези и прочие безделушки для более платежеспособной публики. Судьбина наша горькая. Почему, но почему наши ученые такие нищие? А как было бы здорово! Мы бы писали друг для друга, обслуживали бы друг друга, и жили бы во взаимной любви припеваючи. А так? разве жизнь?