Такая зима

Такая зима, что кажется, ближний умер.
Перелесками вышел поезд - и вчуже замер.
В этот их железнодорожный узел
заходил небосвод задами и стрелку занял.

Там стояли души на самой бровке,
городских извёсток воловьи туши
на подробной света миллиметровке,
и закат глядел исподлобья тут же.

И ломали стены, забор, калитка
об колено тени в воздушной яме,
набело, как жизни простой молитва,
прорастали в Господа штучной яви.


Застолье

Сочувствие тебе, о гостевик,
и состраданье. Выстрел из ружья
сравнил когда-то с лысыми мужьями,
сидящими за праздничным столом,
советский классик. Ни мужей, ни лет,
ни праздника, ни классика, ни ружей.
Лишь стол дубов, глухой ваал стола
на тыщу девятьсот семнадцать мест.
Здесь ежегодные справляют именины
мужья иные, жёны новых буден.
Ваaлам старым требуются жертвы
не менее, чем новым псам закона
кровавые их внутренности. Вот
хозяйка в оправдание убранству
включает электрическую лампу,
как прежде керосиновую. Видишь:
все, как обычно. Одесную ножик,
и те же разговоры о жаре,
о горестях, о счастье новой власти
и о её величьи в трудный час
нести за нас таинственное бремя
прямых решений. Что ж, поднимем тост
за стол и дом, поднимем сей бокал,
затем его, вздыхая, отпустив
на густо накрахмаленную скатерть,
за времени фасетчатое зренье
и за высокий терпеливый смысл,
неясный второгоднику из смертных,
пока не выйдет, как выходят в дверь,
в скрипучее, обшарпанное горе,
и там, внезапным ослеплённый садом,
не встанет на крыльце, ошеломлён
открывшимся. Ну что ж, пора. Пальто
с пустыми, но твоими рукавами
затоптано у вешалки. Пока!
Иди, как встарь, сквозь город. Облака
отложены, сияют оковалки
то месяца, то молодой луны
оподмосковленной, как молдованки.


* * *

Был март, и как затока в заросли,
набился запросто в друзья,
опережаемому замыслом
замоскворечью бытия.

Спускали ночь, как хлам в бескормицу,
ручьём, оврагом, вдоль реки,
где брошены, как горсть песка в лицо,
летящие товарняки.

И ты сказала: Боже праведный,
наш хлеб насущный даждь нам днесь,
а больше ничего не надобно,
пребудь как есть, благая весть.

Пребудь как есть во веки вечные
твоей печати благодать.
И пóезда мехи кузнечные
качала станция Ловать.

И стало видимо-невидимо
за полустанком, на задах,
где рос рассвет, как сад, и вот оно,
лишь явное - бери за так.


* * *

                    Ирине Машинской

Соловей, не жаворонок, поёшь.
Пополуночи осыпают щебень,
звёздный щебень сыплют в уральский ковш,
а прислушаешься – свист и щебет.

Свист и щебет в узкую щель, в проем
перегона, ржавый, почтовый, старый
ящик воздуха. Жадно живётся в нём
соснам, ввинченным в жизнь по самый

стон, покуда в чурку нейдёт тесак.
Пополудни свет удлинняет слово,
и отбрасывается не тень, но сам
щебет света, хором поющий соло.

Что до меня, то я, выходящий вон
из страны в страницу, где вещи проще,
возвращаясь за снегом, вином, щеглом,
нахожу то плаху, то пепелище.


* * *
                        Эдуарду Хвиловскому

Впотьмах рассвета городского
трамваем взбалтывает. Скоро
сойдёт рабочий заводской
обочиною запасной.

Совеет клеть, сыреет кладка,
и сердца сладкая украдка
в объятиях за гаражом,
и сад собой заполошён.

В предбанники да переборки
мышиными, как перепонки,
словами машет немота
и юности невмогота.

Не выбросить из пресни слова,
в кармане ключ без запасного
от довоенного замка,
чирикающего пока.

В год сумеречный, поселковый
почиркай спичкою секундной,
черкни на станции билет,
которых не было и нет.


* * *

Есть такая косточка, пусто-пусто.
Сахарная горсточка, лужичка на причале,
досточка да мосточек, а дальше устно.
Мартовское утречко, вот и всё в начале.

Мёртвые сраму не имут, но ведь не столько
перед теми, кто в доле, в доме на всех нажарят.
Ах, Вероня, пора на кровать на стол, как
завалился закат в подкладку, и не нашарят.

На закате полным-полно голубых горoшей.
Этой ночью через губу не просят.
Помолись за них, дай им судьбы хорошей,
дай износить судьбу, что теперь не носят.


На яузе
                                 Владимиру Гандельсману

День растянут, как дым в сосуде.
Пилят вскладчину рукосуи
мордобой, как бревно на козлах.
Город к вечеру в нострах козах.

Здравствуй, бритва, братва и прошва!
Небу, сырному, как подошва
бога, вытертая о время,
просто так подставляют темя.

Ничего не поделать с тем, как
речка Яуза валит в стенках,
сам себя вырывает с мясом,
закатает закат себя сам.

Зарастает себя пожарка,
человек большой и вожатый
сигарету заложит в шапку,
а другую отдать не жалко.

Переростки ушли в соседи.
Мы с тобою живем на свете.
Что там, милый, за этим светом.
Ничего никого там нет там.


Песня вьюжных славян

У тебя коса достигает до,
чудеса вместо глаз, только снега идут
вкривь и вкось, ротой берут редут.

У таких снегов – каждый штык на весу.
Я твою косу за тобой несу
на плече, как и надлежит бойцу.

Этой вьюги мне не нарисовать.
Это путь никуда, слава или слова.
Рисовую похлёбку вьюги свари сама.

Пусть она в дырявом кипит ведре,
в проходном дворе обжигает рот,
добирает ре.

Пусть метёт в ладонь окраину со стола.
Это света честные построма,
чтоб тянула местного неба арбу страна.

Так шрапнель от голени до бедра
заголяет город, что горе да не беда
бычьи туши извёсток выдраят добела.

До утра хотябрь пропах не хной,
но басмой твоих волос, а там запахнёшь за мной -
глухоманью солнце целое выдадут на гора.


* * *

Страшно свету без имени
полыхать в полынью.
Ты любить полюби меня,
я тебя полюблю.

Мир, затёртый во времени,
переменится весь
Лишь на веру прими меня,
потому что я есть.