журнал "Стороны Света":  www.stosvet.net  
версия для печати  

                Рафаэль ЛЕВЧИН

МАГАЗИН ПРЕДМЕТОВ


Из непоэмы "Магазин предметов"

VII

...раздавленным виноградом вместе с косточками и шкурками
заполняется бочка почти до самого верху,
оставляется сантиметров тридцать,
так как при брожении начнёт подниматься.
Бочка ставится в тепло на неделю,
по три-четыре раза на день
содержимое перемешивается
длинной деревянной лопаткой.
Когда
в день седьмой
окончательно исчёзает сладость
и появляется полная горечь,
слить со шкурок в другую бочку.
Шкурки отжать под прессом,
а чтобы косточки удалить со дна бочки,
ополоснуть её,
но не водой, а полученным горьким напитком.
Чтобы и эта пара литров не пропадала даром,
через дуршлаг отцедить в тот же сосуд.
Теперь всю жидкость опять слить в первую бочку,
опять в тепло на неделю,
на отстой.
Оно будет шуметь, сверху будет пена.
Когда перестанет шуметь, исчезнет пена -
вино готово.
Его переливают в бутылки
или в бочку закрытую.
Переливать осторожно, чтобы не всколыхнуть на дне
осевшие дрожжи.
Брожение и отстой - в открытой бочке,
но сверху накрыть её плёнкой,
накинуть старое пальто, одеяло, чтоб было теплее.
Вино -
как ребёнок,
с ним прежде всего нужна
осторожность.


VIII

Нет такого предмета,
от которого человек отказаться не мог бы.
Человек и сам не очень-то понимает,
что ему действительно нужно.
Хорошо скрипке со смычком пересечься,
а каково распахнутому футляру?
Нужен ли человеку
такой предмет, как русалка?
Предмет ли русалка?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Поэт ведёт свою речь
из невесть откуда в чёрт знает куда,
он и сам точно не ведает цели потока слов.
Сначала он призывает предметы рубить,
потом - любить,
потом говорит, что вообще-то это беда,
что предметы жадно сосут человечью яркую кровь...

Ну, а хоть бы и так - что её, кровь, солить?
Кровь на то ведь и кровь, чтоб её куда-нибудь лить:
то ли в душу-тело любимых,
то ли врагу в глаза,
то ли в пасть предметов несытую...
но не пролить нельзя!

Драгоценные чаши,
переполненные нежным вином,
ходим, толкаем друг друга, курим, плюём,
вершим без счёту мелкие подлости, подвиги - иногда,
созерцаем друг друга, почти не зная стыда...

Оттого-то наше вино переходит в розовое желе,
никого-то, кроме себя, мы не желаем жалеть...

Просыпаюсь во сне для новых снов и, не зная ещё, что сплю,
окликаю тебя:
" Обними!.. дай руку!.. люблю!.."

И тогда уж по-настоящему пробуждаюсь, одиночеством потрясён...
Впрочем, кто доказать способен, что и это не сон?

Значит, есть надежда проснуться в мире, где места предметам нет,
где неспешно течёт световой поток,
берега которого - свет...

Кое-где брусчатку асфальт ещё не закрыл,
кое-где брусчатка ещё не закрыла пыль,
кое-где и пыль ещё не закрыла соль,
кое-где и соль ещё не закрыла боль.

Ну и что с того, что в тысячу первый раз закат кровав?
Что с того, что в тысячу первый раз ты зовёшь слова?
Что твердишь свои заклинанья опять, опять и опять?
Сколько ни надрывайся - живую кровь не создать!

Ученик колдуна,
преврати это слово
хотя бы
в нож!
Ничего ты не можешь...
На улице -
снова
дождь.

Белый дождь,
непрозрачный круг,
дай ты нам вернуться на Юг!

А в ответ хохочет снова и снова
красный предмет - трамвай:
"Вот и ты - ещё один -
предал
Слово...
Что ж, наливай!
Будь здоров, не суши себе даром голову:
эликсир ли, яд?
Для того, кто куплен с костями Городом -
нет дороги назад!".

Значит, вот что с нами делает Магазин...


IX

Свет, сквозь предметы идущий, окрашивается ими.
Утро на стене цвета штор,
рисунка занавесок,
в полоску от жалюзи.
Упоительно вино в стакане на свет.
Тушёное мясо не пропускает свет, золотится.
Ладонь таинственно розовеет
и - интенсивно - палец
над кнопкой лифта.
Свет в затылок, твои чудо-волосы, зубов белизна,
и глаза мои наполняются бешеной ревностью
к моему рту.


Из цикла "Cтарые эфебы"


винноцветное пиво
а что
это был бы всё-таки хоть какой-то кавафис


тело пьёт
внутренности бунтуют
душа развлекается чтением
мыслей любимой


этот килик
и эта пелика
эта амфора
эта гидра
этот скифос
и даже этот пифос
переполнены

неразбавленная душа


морда бывшего друга
на книжной обложке
сзади

непьющий


эти мне счастливые сновиденья
сколько можно
просыпаться с глазами песком забитыми

говорю же тебе
bibamus


пой пой лорелея как сказал некий пиита
привяжу себя к мачте и уши воском залью
пой девочка пой
тонет моё корыто
скоро на водопой
а пока
тебе подпою

во саду ль огороде на далёком атолле
в жизни иной что ли
ждали меня ждали ждали дали
ли
не дождались
пой лорелея
за нашу глупую жисть

выпить бы рому
а хоть и выпьешь что по-другому
что-нибудь будет не ни хрена
пой лорелея
вот и моя
волна


говорят учитель
так всё и бродит
так и вещает
как тридцать лет тому

закусывал бы хоть что ли


что же нас заставляет
не бояться
боевых колесниц

только напиток богов


не будучи
вполне эллинами
македонские козокрады
фессалийские ведьмы
имбецилы аркадии
и вошедшие в присказку
беотийские алкаши

ни души

и вот в такой обстановочке
попробуй
вылепи идола


Из поэмы "Сложная биография Катулла"

Тьма плещет в улицах и в душах.
Отмотан срок, и жизнь пуста.
Он из горла водяру глушит
у разведённого моста.

Он враг народов, он нон грата
парсуна, он безделья спесь...
Он так устал быть виноватым!
Он так поистрепался весь!

Ползёт вдоль грязного канала
из-под земли неясный гул:
"Умрёшь - начнёшь - опять - сначала -
Кибела - Клодия - Катулл..."