журнал "Стороны Света":  www.stosvet.net  
версия для печати  

Олег ВУЛФ
ШЕСТОЕ ЧУВСТВО

Вертинский в интерпретации Александра Избицера нашёл меня в мои пятьдесят два года безошибочно, как знакомое лицо в толпе. Оказалось, и я его знал, но знакомство было шапочным, беглым, без симпатии.

Я мог бы мягко выразиться таким образом: после "Колымских рассказов" Варлама Тихоновича Шаламова Александр Николаевич Вертинский не поётся. И после "Воронежских тетрадей" Осипа Эмильевича Мандельштама не слушается. Время, приблизительный образ которого был сотворён, в числе прочих, кажется, и Вертинским, давно раздавлено реальностью истинного зла, всеобщей непримиримой ненависти, с равнодушием танковых гусениц. Время это рухнуло под тяжестью пехотного снаряжения, утонуло вместе с баржами, на которые согнали калек, инвалидов войны, обратилось в лагерную пыль, приобрело безымянность братской могилы, зэковских останков в дальневосточной тайге, ушло в просвещённый цинизм советского обывателя. Тогда и написано было Борисом Пастернаком: "быть знаменитым некрасиво".

За этим всем как-то само собой позабылось, что, когда Алексанру Вертинскому позволили вернулся с семьёй в военном 1943-м на родину из Шанхая, на его концерты невозможно было достать билета. Для людей, иссушённых тягловым тыловым трудом, для солдат, изучивших лицо смерти не хуже материнского, для всех, кто стоял у последней черты, романсы Вертинского оказались важней, чем напоминание о глотке свежего воздуха, значили больше, чем тоска по навсегда ушедшему, по молодости, любви, счастью. Они были свежим воздухом, молодостью, счастьем, любовью.

Забылось, как голос его звучал из репродукторов на передовой, когда он пел стихи Антокольского:

Юность мира! В траншеях, на вахтах морей,
За колючками концлагерей,
В партизанских отрядах, в дремучих лесах,
У костров, на ветру, на часах...

Где бы ты ни была, отзовись, прокричи
Свой пароль в европейской ночи.
Есть один только враг у тебя на Земле
Тот, что душит Европу в петле.

Прошло довольно много времи, прежде чем эпоха изменились настолько, её содержание отодвинулось так далеко вперёд, что из этого далека нам уже не видно было, уже было не понять, что значил Вертинский для этих людей. Вертинский для нас не просто синонимировался с Лещенко. Где нам было понять, что его романсы - это вовсе не "моя Марусечка, танцуют все кругом", что романсы Вертинского - качественно другой уровень, что само существо этих романсов опровергает откровенно пошлый кабацкий стиль современных Вертинскому исполнителей бытового романса, предназначенного прототипам персонажей Михаила Зощенко. Дело даже не в том, что в однородной среде далёкой, уплощённой расстоянием эпохи, они, и Лещенко и Вертинский, в конце концов слились для нас, почитателей Галича и Высоцкого, в одно. Всё, бывшее нам чуждым в искусстве - навязчивая, несколько надменная манерность, осязаемая тяжесть желанной славы, сентиментальная, жеманная интонация, вкупе со сценически профессиональной позой - узнавалось в этом странном, выпавшем из времени нашей юности, как случайная карта из колоды, певце. Вертинский, похоже, оставался кумиром искренних почитателей того, что сейчас бы, наверное, назвали гламуром, - вальяжно-важных носителей весомых перстней-печаток, властных сентиментальных домохозяек полусвета, пьяных партийных бонз, всех этих диссидентов грубой, открытой, как гнойная рана, такой неприятной и ненужной реальности.

Как, каким образом Александру Избицеру удалось убрать эту почти наивную сегодняшнюю неправду тогдашней истины, добавить в эти романсы два-три измерения, одно из которых - наше время, во всяком случае, время честных, опытных, открытых наследников того, что сделал с людьми двадцатый век, для меня тайна.

Но вот он вышел на сцену, и оказалось, что Вертинский - совсем не тот романтический производитель надуманных грёз, которым именовал его случайный, отчуждённый слушатель и восхищался сентиментальный советский обыватель семидесятых. Оказалось, что романсы Вертинского полны юмора и печали, игры, иронии и трагедии, что у него живой ум, острый глаз, и что он пришёл к нам с отрытым сердцем. Оказалось, он настоящий. Александр Избицер угадал всё это в его романсах каким-то шестым чувством с поистине гениальной точностью и воплотил с такой убедительной силой, что толпу вполне рядовых, по обыкновению несколько напряжённых, вполне обыкновенных слушателей-свидетелей первого исполнения в зале радиокомпании "Давидзон" по окончании концерта было не узнать. Вдохновлённые, раскрасневшиеся, одухотворённые, эти люди ещё долго не отпускали певца, нехотя расходились, всё ещё не веря своему счастью, оживлённо переговариваясь, но самое главное - перестав быть толпой, хотя бы на время.

Там и нашёл меня мой Вертинский в блестящем исполнении, восхитительно точной интерпретации и удивительной интонации Александра Избицера.