журнал "Стороны Света":  www.stosvet.net  
версия для печати  

И.Д. ГЛИКМАН  о  Ю.В. СВИРИДОВЕ
Публикация Александра Избицера1

     Известие о мемуарах Свиридова ("Музыка как судьба", М., 2002), где содержатся оскорбительные выпады в адрес Шостаковича, без всякого преувеличения, отравило последние месяцы жизни Гликмана. Праведник, человек с душою белоснежной чистоты, Исаак Давидович, как убедился в том читатель его заметки, не только не смог смириться с предательством любимого ученика Д.Д.Шостаковича, но даже не сумел до конца поверить в эту измену. За несколько месяцев до своей кончины Гликман в, практически, каждой нашей телефонной беседе давал знать о своей боли, но не по своему обыкновению - взволнованно, недоуменно - а, напротив, очень сдержанно, сухо, приглушенным голосом. Впервые публикуемые заметки - последний литературный труд Исаака Давидовича. Он считал его (дословно) "принципиально важным".
Выражаю редакции "Сторон света" свою благодарность за публикацию.

Александр Избицер  

       Я был фраппирован, сражён очень печальным для меня известием, что Юрий Васильевич Свиридов, любимый ученик Д.Д.Шостаковича, предал своего учителя, изобразив его в негативном виде в своих мемуарах, изданных после его кончины.
Эту книгу, к сожалению, мне не преподнёс племянник Свиридова, Саша Белоненко, который в беседах со мной вспоминал, что ему с юных лет всегда дома приходилось слышать моё имя из уст его дяди в самом положительном и хвалебном плане. Может быть, это очень хорошо, что я не читал книги - судя по откликам близких мне людей, прочитавших её, я, таким образом, был избавлен от мучительных переживаний.
Когда я познакомился с Юрием Васильевичем Свиридовым, мне вспомнился восторженный отзыв Шостаковича о свиридовских романсах на пушкинские тексты, и это сразу же возвысило в моих глазах моего нового знакомого. У меня было ощущение, что Свиридов испытывал ко мне, буквально, с первых дней нашего знакомства, большую симпатию. И вскоре знакомство перешло в настоящую дружбу. У него на протяжение многих лет была потребность общаться со мной почти ежедневно. Так, он очень часто приходил в консерваторию, чтобы дождаться конца моих занятий и отправиться на прогулку, а, нередко, и в ресторан Дома Искусств (Невский пр., 84).

На поверхностный взгляд могло показаться, что Свиридов был человеком беззаботным. На самом же деле ещё по приезде в Ленинград в начале 30-х годов его одолевала большая, серьёзная забота. Он стремился всеми силами воспринять громадную духовную культуру города, в котором творили первоклассные писатели, художники, актёры, музыканты, а в числе последних сияла звезда молодого Шостаковича. Общаясь с ним, я открывал в нём острый ум, уникальную память и тонкий художественный вкус. Мы оба ужасались злодеяниям сталинского режима, о чём говорили во время прогулок, чтобы нас никто не подслушал.

Я помню, что мы в один прекрасный день задумали совместно создать балет для Мариинского театра. Я предложил взять для сюжета пьесу Карло Гоцци "Ворон". Свиридову эта тема понравилась, и он сказал, что хочет написать музыку для песни Голубки, текст которой замечательно перевёл Михаил Лозинский. Свиридов, не откладывая в долгий ящик свой проект, быстро написал очень симпатичную музыку для песни Голубки. Я, в свою очередь, сочинил фабулу будущего балета и мы с Юрием Васильевичем, исполненные оптимизма, отправились в Мариинский театр и предложили постановку "Ворона" главному балетмейстеру П.А.Гусеву. Пётр Андреевич, прочтя либретто и прослушав музыку Свиридова, распорядился выдать нам аванс. Мы получили довольно солидную сумму и отправились в шашлычную, чтобы отметить наше торжество. К сожалению, наш оптимизм был омрачён: постановку отменили, потому что имя графа Гоцци было дискредитировано, творение замечательного драматурга не вписывалось в нашу советскую действительность. Мы с Юрием Васильевичем опасались, что от нас потребуют вернуть аванс, но всё обошлось благополучно.

Ещё об одном музыкальном событии. Это произошло в 1950 г., когда Юрий Васильевич завершил работу над прекрасным вокальным циклом "Страна отцов" на стихи талантливого поэта Аветика Исаакяна. Сочинение высоко оценил Д.Д.Шостакович. Но в Ленинграде цикл долго не хотели пропускать на эстраду. Свиридов пригласил меня в Союз Композиторов, где исполнил это сочинение перед комиссией под председательством В.П.Соловьёва-Седого. Соловьёв-Седой и его коллеги неплохо отозвались о музыке и решительно забраковали стихи: "Этот поэт - лицо отрицательное. У него эмигрантское прошлое, пропагандировать его нельзя!". Т.о., на "Страну Отцов" было наложено вето. Мы вышли из Союза Композиторов, подавленные жестокой несправедливостью коллег Свиридова. Однако через некоторое время, уже после смерти Сталина, выяснилось, что рукопись Свиридова не пропала, "не сгорела". Романсы разучил талантливый певец Ефрем Флакс, который с успехом исполнил их на концерте в Малом зале Филармонии. Флакса Свиридов полагал лучшим, непревзойдённым интерпретатором своих вокальных сочинений 2. На этом концерте присутствовал приехавший из Москвы Д.Д.Шостакович, который поселился в Европейской гостинице. Ему захотелось отметить творческую победу Юрия Васильевича, и он, не дождавшись конца аплодисментов, стремглав помчался, как говаривали в старину, "к Елисееву", где приобрёл напитки и снедь, чтобы в своём гостиничном номере отметить выдающуюся, как он считал, премьеру. И мы отпраздновали заслуженный успех Юрия Васильевича. Впоследствии Свиридов неоднократно вспоминал об этом вечере и был очень признателен Дмитрию Дмитриевичу.

И ещё мне вспоминается чудесный вечер в доме Софьи Васильевны, где присутствовали Д.Д.Шостакович, Ю.В.Свиридов и я. Юрий Васильевич попросил Шостаковича и меня послушать его новый opus - Романсы на слова Роберта Бёрнса в замечательном переводе Самуила Яковлевича Маршака. Дмитрий Дмитриевич охотно согласился послушать Свиридова, который очень хорошо исполнил на рояле свою музыку. Она оказалась превосходной, талантливой, и Дмитрий Дмитриевич, отозвавшись о ней с большой похвалой, предсказал ей великое будущее.

Юрий Васильевич часто приглашал меня на премьеры драматических спектаклей, к которым он сочинял музыку. Я, например, с большим удовольствием смотрел превосходно поставленный спектакль "Дон Сезар де Базан" и слушал талантливую музыку Юрия Васильевича, звучавшую в этом спектакле. Не случайно свиридовская песня о Маритане вскоре стала шлягером. Когда через несколько лет в "Ленфильме" была задумана картина "Дон Сезар де Базан", я, будучи редактором картины, порекомендовал включить в неё свиридовскую музыку. Это было сделано, и музыка украсила картину, имевшую изрядный успех. В фильме блистала балерина Мариинского театра, красавица Ольга Заботкина.

Меня беспокоила судьба оперетты Юрия Васильевича "Огоньки", которая ставилась в театре Музкомедии. Известный кинорежиссёр Л.З.Трауберг был объявлен "безродным космополитом" и находился в бедственном положении. Он сочинил либретто музыкальной комедии и предложил его театру, выступив под псевдонимом "Захаров". Но был отвергнут. Трауберг, опечаленный отказом, тем не менее, не отчаялся, не утратил надежды и обратился к Д.Д.Шостаковичу с просьбой написать музыку для оперетты. И Дмитрий Дмитриевич, желая поддержать опального автора, согласился. И когда в Театре Музкомедии узнали о соавторстве Шостаковича, с Траубергом тотчас же заключили договор. После этого Шостакович обратился к Свиридову с просьбой написать музыку вместо себя.

Когда я узнаю от некоторых моих друзей, читавших записки Ю.В.Свиридова, что в них негативно изображён Д.Д.Шостакович, мне в это трудно поверить, ибо я вспоминаю, по контрасту, самые восторженные слова Свиридова о своём Учителе, а также вспоминаю поступки, свидетельствовавшие о его любви к нему.
Когда в Ереване во цвете лет внезапно скончалась Нина Васильевна, жена Д.Д.Шостаковича, я очень горевал и отправился в Москву на похороны Нины Васильевны. Вослед за мною, подчиняясь долгу, на похороны отправился Ю.В.Свиридов. Мы оба были на Новодевичьем кладбище, где хоронили покойницу. Всё это было очень тяжело и трагично. Свиридов и я были приглашены на поминки, нам хотелось поддержать Дмитрия Дмитриевича, но вряд ли нам это удалось. Поздним вечером, около полуночи, Свиридов и я возвращались на "Красной Стреле" в Ленинград. Мы оказались вдвоём в двухместном купе мягкого вагона и всю ночь, не ложась спать, говорили о Дмитрии Дмитриевиче, о его потрясающей судьбе. Свиридов сравнил Шостаковича со стальной пружиной, которую злодеи сталинского режима хотели сломать, но потерпели фиаско. Свиридов говорил, что пружина эта сгибалась, но очень скоро приобретала прежнюю гибкость и упругость. Эта свиридовская метафора мне понравилась, я её помню по сей день.

Я также вспоминаю поведение Юрия Васильевича на панихиде по Д.Д.Шостаковичу в 1975 г. Я сидел у гроба с Евгением Александровичем Мравинским, а Свиридов, часа через полтора после начала панихиды, вошёл в зал, встал у гроба и произнёс патетическую, взволнованную, горячую речь о Дмитрии Дмитриевиче, которую он заранее написал. Закончив свою речь, он подошёл ко мне, обнял меня и заплакал, сказав: "Я всегда видел Вас и Дмитрия Дмитриевича вместе, вы были так неразлучны...".
Как же всё это согласовать с негативным отношением к Дмитрию Дмитриевичу?? Это согласованию не поддаётся, это какой-то печальный парадокс.

Когда после смерти Д.Д.Шостаковича я бывал в Москве, мы с Ириной Антоновной ездили на дачу к Свиридову. Он принимал нас радушно, любезно и тепло вспоминал какие-то эпизоды из жизни Учителя. Ирина Антоновна попросила меня пригласить Юрия Васильевича на генеральную репетицию балета "Золотой Век". Юрий Васильевич с благодарностью принял это приглашение и пришёл в Большой театр, усевшись рядом со мной. Ему очень понравилась музыка балета - он знал из неё лишь несколько номеров. Юрий Васильевич сказал мне: "Как хорошо, что Вы написали либретто "Золотого Века" и тем самым помогли восстановлению замечательной музыки. Но ещё живы враги Шостаковича, они ещё нападут на этот балет, но Вы дайте им отпор". И потом в какой-то московской газете Свиридов дал интервью по поводу "Золотого Века", отозвавшись о нём с большой похвалой. Он сказал в интервью, что посещение этой премьеры стало для него самым интересным театральным событием года.
Где же здесь негативная оценка? Я повторяю: как это согласовать с негативной оценкой Шостаковича? Вероятно, мне, nolens volens, придётся познакомиться с мемуарами Свиридова...

Характер Юрия Васильевича был очень сложен, он часто впадал в депрессию. Я вспоминаю, с какой любовью Свиридов рассказывал мне о своей избраннице, юной, привлекательной Аглае Леонидовне. Он женился на ней, обзавёлся отдельной квартирой, куда, кстати говоря, он не однажды приглашал Дмитрия Дмитриевича и меня на обеды. Я помню, что Юрий Васильевич жил с ней в Репино в коттедже Союза Композиторов, ни с кем не общаясь. Тогда она была для него всем. Но, обладая неуравновешенной психикой, он, ни с того, ни с сего, начал бешено ревновать молодую жену и даже поднимал на неё руку. И дело дошло до развода.
Бывали периоды в его жизни, когда он неадекватно воспринимал окружающее. Тогда он был озлоблен, ожесточён и непредсказуем в своём поведении. Так, например, придя после премьеры балета "Чудесная фата" в Малом Оперном театре на банкет, данный автором балета в Доме Искусств, он был в раздражённом состоянии и даже не счёл возможным поздравить автора, симпатичного композитора Стефанию Заранек. Он не отвечал на вежливые вопросы, обращённые к нему и, ни с кем не попрощавшись, в т.ч., и со мной, скрылся до окончания банкета. Его странное поведение произвело на меня тяжёлое впечатление.

С характером Юрия Васильевича я связываю короткий период охлаждения и даже неприязни ко мне с его стороны. В этом, пухом ей земля, по-моему, была повинна Эльза Густавовна. Недоразумение было связано с тем, что Аглая Леонидовна, бывшая жена Свиридова, потребовала, чтобы Юрий Васильевич платил ей алименты на сына - но не стандартные, а в виде процентов с его настоящих доходов, которые были немалыми. Этому энергично воспротивилась Эльза Густавовна, которая почему-то внушила Юрию Васильевичу, что инициатором этого поступка Аглаи Леонидовны был Исаак Давидович Гликман, который ей покровительствует - что абсолютно не соответствовало действительности. Но Юрий Васильевич поверил в вымысел Эльзы Густавовны. Однажды я встретил его в ресторане Европейской гостиницы и бросился к нему с приветствием, но он, к моему тогдашнему ужасу, холодно меня встретил и не пожелал со мною говорить. Это было для меня потрясением. К счастью, через какое-то время это недоразумение исчезло, отношения наши наладились, и в мои приезды в Москву он непременно приглашал нас с Ириной Антоновной Шостакович к себе на дачу.

К бесчисленным свидетельствам нашей дружбы со Свиридовым во время его жизни в Ленинграде относятся эти маленькие, но не забытые мною эпизоды. Вот они.

Случилось так, что я без всяких видимых причин заболел воспалением лёгких. Юрий Васильевич, узнав, что я занемог, пожелал навестить меня. Ему было разрешено это сделать. И он появился у меня дома, держа в руках бутылку шампанского. Поставив на стол шампанское, Юрий Васильевич объяснил мне, что, согласно различным поверьям, шампанское обладает целебными свойствами - булькающие пузырьки способствуют исцелению воспаления лёгких. Я слушал его с изумлением, для меня его слова были новостью. А он, приняв торжественную позу, изрёк: "Исаак Давидович, пейте, не торопясь, это шампанское, и оно пойдёт Вам на пользу!".
Я не пренебрёг советом друга, и когда приглашённый из поликлиники врач присовокупил к свиридовскому "лекарству" свои медикаменты, я начал довольно быстро поправляться. И вскоре мы с Юрием Васильевичем возобновили наши регулярные встречи.

В один морозный зимний день Юрий Васильевич зашёл ко мне домой и, объявив, что сегодня начинается масляная неделя, сказал: "Исаак Давидович, я очень люблю этот праздник, ведь я - человек религиозный. Я Вас приглашаю на масленичные блины. Давайте возьмём такси и поедем на квартиру моей матушки - она живёт на Литейном проспекте, насупротив Кирочной". Я согласился с его планом, и мы отправились в путь. Свиридов оставил меня дома, а сам отправился за покупками в большой гастроном, по-моему, на углу ул. Чайковского. Он купил водку, коньяк, икру красную и чёрную, сметану, и был рад, что ему позволило это сделать его финансовое положение. Матушка Юрия Васильевича изготовила чудесные блины, очень тонкие и ароматные. Мы их вкушали с большим удовольствием, не уставая прославлять мастерство матери Юрия Васильевича. "Масленичный вечер" удался на славу! Мы были очень близки друг другу, особенно во время его жизни в Ленинграде.

Когда Ю.В. Свиридов, кажется, по рекомендации Д.Д.Шостаковича, стал председателем Союза Композиторов Российской Федерации, он придал очень большое значение своему посту. Он полагал, что должность председателя Союза Композиторов обязывает его приехать в Ленинград и познакомиться с текущими делами Ленинградского отделения Союза. Это желание он осуществил. Помимо разных дел, он решил дать обед в Европейской гостинице для друзей. На этот великолепный обед были приглашены я и Веня Баснер. За обедом Юра в прекрасном расположении духа с увлечением рассказывал нам о своём пребывании в Париже, от которого он пришёл в восторг. У меня всплывает в памяти его рассказ о бургундском вине, о котором он прежде знал по литературе, а в Париже испил его с великим наслаждением.
Вот говорят, что Свиридов был ярым русофилом. Да, но это не мешало ему общаться ни со мной, ни с Веней Баснером - как не мешало это ему считать своим лучшим биографом А.Н. Сохора. Кстати говоря, Сохор написал хорошую небольшую книгу о Юрии Васильевиче, в котором он души не чаял и, надо сказать, пользовался абсолютной взаимностью.

Хотя в Москве он стал знаменитым и очень влиятельным композитором, лауреатом самых высоких премий, вплоть до Ленинской, но, судя по его письмам ко мне из Москвы, его не покидало чувство одиночества.
В 1976 г. он пишет: "Много времени бывая теперь в одиночестве и оглядывая свою жизнь с высоты 60 годов, часто думаю о Вас и, кончено же, о Дмитрии Дмитриевиче. Как много хорошего возникает в памяти такого, что не забудется никогда".
И позже, в 1983 г.:
"Дорогой Исаак Давидович!
Очень сожалею я, что не пришлось с Вами повидаться в Ленинграде. Несмотря на все житейские сложности, у меня сохранилось твёрдое чувство уверенности в Вас по самым основным, кардинальным вопросам бытия. А это самое главное! К сожалению, людей, с которыми можно легко говорить с надеждой быть понятым, совсем мало, и жизнь моя теперь страшно одинока. В Москве я не приобрёл как-то друзей, верно, и по возрасту трудно с людьми сходиться, хотя есть и хорошие люди! Теперь я чувствую себя неважно, очень устал, дел видимо-невидимо, и, несмотря на помощь, управиться с ними трудно. Возможно, летом приеду в Ленинград, дайте знать, где Вы собираетесь быть. Если же надумаете ехать в Москву, известите загодя, буду всегда рад Вас видеть. Сердечный привет Вере Васильевне. Крепко жму Вашу руку
".

А в 1984 г., в коротеньком письме он пишет:
"Очень хочу Вас повидать. Я без Вас, представьте себе, соскучился, и это правда!".

20 февраля 2003 Санкт-Петербург

________________

1 В приведённых письмах и других цитируемых материалах сохранены пунктуация и орфография оригиналов
2 Сотрудничество Е.Б.Флакса и Ю.В.Свиридова длилось годами. Именно Флаксу доверял Свиридов премьеры ряда своих вокальных сочинений. В частности, цикл на стихи Р.Бёрнса был и исполнен впервые Флаксом, и впервые же записан им на пластинку (партия рояля - Свиридов). Примечание публикатора.

продолжение в 6-м номере журнала