журнал "Стороны Света":  www.stosvet.net  
версия для печати  

Евгений ЕВТУШЕНКО
СОВРЕМЕННЫЙ ВЕРТИНСКИЙ АЛЕКСАНДРА ИЗБИЦЕРА

Александр Избицер - один из моих любимых пианистов, и под его СД Листа и Бетховена я и любил, и писал стихи. В нем есть нечто неизъяснимо нежное и к тем, для кого он играет, и к тем, чью музыку он исполняет. Он настоящий интеллигент - то есть человек, способный понять все и всех. Он, будучи блистательным учителем профессиональных певцов, и сам очарователен, как вокальный исполнитель. Его репертуар для друзей, во время вечеринок, неисчерпаемо разнообразен - он чудесно поет и русские романсы, и народные песни, и арии из оперетт, и песни Великой Отечественной, и, представьте, Вертинского. Я люблю Б. Гребенщикова, но мне показалось, что Вертинский ему не удался - Б.Г. не сумел преобразиться в него. Избицер же обладает даром преображения, как ни удивительно, оставаясь самим собой. Оказывается, чтобы преобразиться в кого-то, надо понять, а не имитировать - иначе получится либо бледная копия, либо пародия... Вертинский Избицера - это тот же самый "Пьероша", как певец когда-то называл сам себя, но в то же время совершенно современный человек.

Помимо всех своих чисто поэтических удач, Вертинский хотя бы однажды оказался несомненно больше, чем только поэт, когда именно его голос в России первый пропел потрясший многих реквием мальчикам-юнкерам, безжалостно убитых большевиками: "Я не знаю, зачем и кому это нужно, кто послал их на смерть недрожавшей рукой…". Хотя исторические параллели несравнимы, А.Макаров в книге "Александр Вертинский. Портрет на фоне времени" очень тонко подметил эмоциональную родственность этой песни с песней, написанной через полвека Булатом Окуджавой: "До свидания, мальчики..."

Пронзительной силой обладает, видимо, лучшая и чистейшая по слову, музыке и исполнению песня Вертинского "В степи молдаванской", написанная еще в 1925 году. За эту песню его тогда даже арестовала знаменитая "сигуранца", в лапы которой он попал еще до Остапа Бендера. Его обвинили в пробольшевистской пропаганде. При возвращении Вертинского на родину советская цензура настояла на том, чтобы строка "и российскую горькую землю\ узнаю я на том берегу" была заменена на "и российскую милую землю..."\ (Строфы века стр.183). Да как это может быть горькой земля самой счастливой в мире страны?! В моей песне "Хотят ли русские войны.." тоже была строка: "солдаты падали в бою\на землю горькую свою."
В начале шестидесятых годов мне рассказал в чем-то забавную, в чем -то грустную историю, связанную с Вертинским, грузинский поэт Симон Чиковани, главный редактор журнала "Мнатоби".

Симона вызвали в ЦК для проработки по поводу несанкционированной "сверху" публикации перевода на грузинский ненапечатанной по-русски автобиографии опального тогда Пастернака. Проработку проводил заведующий отделом культуры Д.Поликарпов. Чиковани отделался легким испугом - получил всего-навсего выговор без занесения в личное дело. Потом Поликарпов пригласил Симона к себе в кабинет, открыл сейф, достал оттуда бутылку водки, бутерброды с копченой колбаской, виктролу, заводящуюся ручкой, и поставил пластинку Вертинского!!! Чиковани поведал мне тайну поликарповского сейфа почти шепотом, хотя мы были с ним вдвоем:
-Знаешь, генацвале, когда он завел Вертинского после того, как прорабатывал меня за недостаточную партийную бдительность, мне стало как-то не по себе. Это было так же, как если бы председатель вегетарианского общества тайком, как Васиссуалий Лоханкин, жрал по ночам мясо, да еще из чужих кастрюль.." (из моей книги "Волчий паспорт", стр.251).
Во многих людях, липнувших к нему в России только когда он был им нужен, он разочаровался. Вот что он писал жене в 1956 году:
"Каждый ходит со своей авоськой и хватает в нее все, что нужно, плюя на остальных… И вся психология у них "авосечная", а ты хоть сдохни - ему наплевать! В лучшем случае, они, эти друзья, придут к тебе на рюмку водки в любой момент и на панихиду в час смерти. Очень тяжело жить в нашей стране. И если бы меня не держала мысль о тебе и детях, я бы давно застрелился… На Съезде Хрущев сказал: "Почтим вставанием память семнадцати миллионов человек, замученных в лагерях и застенках Сталиным." Ничего себе?...В субботу меня пригласили в оперетку в одиннадцать утра. Будет зачитываться речь Хрущева, посвященная этому ужасу… Семнадцать миллионов утопили в крови, чтобы я слушал "рассказ" веселее "Веселой вдовы!" Кто, когда и чем заплатит нам - русским людям и патриотам - за "ошибки" всей этой сволочи? И доколе они будут измываться над нашей Родиной? Доколе?"
Страшновато читать его такие исповедальные строки:
"Как только мы добиваемся наконец, ясности мысли и силы разума и что-то начинаем уметь и знать, знать и понимать - нас приглашают на кладбище. Нас убирают, как опасных свидетелей, как агентов контрразведки, которые слишком много знают.." (Дорогой длинною, Стр. 272).
Но ощущение уникальной драгоценности жизни все-таки побеждало в нем.
Вот его слова, звучащие,как завещание:
"Жизни, как таковой нет. Есть только право на нее… Жизнь надо выдумывать, создавать. Помогать ей, бедной и беспомощной, как женщине во время родов... Не надо на нее обижаться и говорить, что тона не удалась. Это вам не удалось у нее ничего выпросить по бедности своего воображения… Но помогает она только тем, кто стремится к чему-то. Ибо нас много, а она одна. И всем она помочь не может!" (Дорогой длинною, 273).
Он не был гением. Но вот это, по-моему, гениально. Это стоит выучить и помнить наизусть, чтобы передавать другим.

Я поздравляю Александра Избицера с шедевром перевоплощения и передачей всей сложности души Вертинского-интеллигента, чего многие не замечают.

 

ПРОЩАЛЬНЫЙ МОНОЛОГ

Не видел до Вертинского я фрака,
зимой в петлицах не встречал гвоздик,
Он в лакированных ботинках франта
в стране голодной выступать обвык.

Но что-то все никак не привыкалось
к обыденности взяток или краж,
и к прелести стукачеств, провокаторств,
что дополняло родины пейзаж.

"Хороший человек с лицом злодея?!-
о Сталине он думал все дурней-
Не может злато быть себя златее.
Но может быть дерьмо дерьма дерьмей."

Да как же я до этого здесь дожил?
От страха за семью я лгу и лгу.
Играю кардиналов я и дожей,
а сам себя сыграть я не могу.

Мне не по нраву пресный скрип кроватей.
Люблю я шторм любовный простыней.
Мужчина, чем сильнее виноватей,
тем, как ни удивительно, верней.

Мне надоели под ногами моськи,
и ваши предсказания погод,
и ваша философия авоськи,
в которую все в мире влезть могет.

Я не хочу ни орденов, ни денег.
Я стал юней, безумней и умней.
Мне с дьяволом не надо больше сделок -
и даже ради родины моей.

Так говорю я, Александр Вертинский,
готовый к мятежу и кутежу.
Трех женщин сразу отдаю в артистки,
а сам я из артистов ухожу
"туда, где улетает и тает печаль,
туда, где зацветает миндаль…"