журнал "Стороны Света":  www.stosvet.net  
версия для печати  

Полина БАРСКОВА
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

НОВЫЙ СВЕТ

Он мёртв как серьга он мёртв как сельдь
Он мёртв как снега он мёртв как снедь
Он мёртв навсегда как смерть
(like an earring, like a herring, like hearing)
Она же жива как всесильное шва
Как изнанка шва -
кривая косая
Нечёсаная босая
Шипя угасая
Она идёт под дождём.
Чёрен февраль
Как пластиковый мешок для мусора.
В таких бездомные носят свой скарб.
Если бы в Беркли жил Велимир,
Он бы в таком мешке рукописи носил.
Он бы не был мёртвый, не поддающщийся интерпретации
Он был бы живой: мимозы, магнолии, азалии и акации,
Микроскопические собаки, а также калеки разной степени укороченности,
Подростки, возлежащие на асфальте, разной степени наторченности и порочности
-- всё бы стало калейдоскопом его
Его - нас - веселящим газом,
Всё бы попало в чёрный его мешок.
Велимир бы бегал на кривеньких ножках
Качаясь, как малышок,
Ему наливали бы суп бесплатный.
И был бы жив он как этот суп:
Прозрачный тёплый понятный.
Он спал бы в парке на влажной мощной траве
Цвета нефрита хризолита смарагда
Февральская ночь раскрывалась бы для него как тёплая матка
И качала бы и носила в своей черноте-синеве.
Он был бы жив как память о серьге, о снеге, о снегире,
О первых шагах младенца (Сломается! Разобьётся!)
Он был бы ни жив, ни мёртв, и жив, и мёртв
Как киргиз - старьёвщик в петербургском дворе
В воспоминаниях Гаршина.
Старое наше бытьё прохудилось -
Там где тонко, там рвётся.


ШУБЕРТИАДЫ

              Э.
              Анна нагнулась ко мне и сказала: а это уже поздний Шуберт.

Они играют в шахматы, они
Удлиняют ночи, коротают дни,
Он смотрит по утрам на небо
И оно подкрашено по краю чем-то серым.
Горит и колет у него во рту
Вздыхает доктор: принимайте serum
А может сразу - кислоту? Зачем же кислоту.
Средь бело-серых дождевых руин -
Разрыв и жёлтое уже течёт по краю.
В него вмещается - неощутим, незрим
Прозрачной музыки прозрачный алгоритм
. Подобный сразу и изгнанию, и раю.
Мелодия пуста, густа, проста, жива.
Разверста как уста, запретна как иное.
Он видит: серебро, стекло и кружева.
Он слышит: голубок поёт победу Ноя
Над бездною. Она (не бездна, но победа
Непредсказуема, невероятна, не
Объяснима.) Время до обеда так тянется,
Что истина - в вине.
Он видит жолтое стекло бокала, дёготь дымный
Вина, во рту горит, печалью грудь теснит.
Уходит этот звук - один, последний, дивный.
Уходит как казнит.

Он видит мышь в углу в нарядной жирной шкурке
Твердит своё пи-пи. Молчок. Опять пи-пи.
Он думает - скормить её на завтрак Мурке,
А впрочем, это я вчера игравший в жмурки
С веселым божеством, теперь сижу у мурки
С косой на золотой и мерзостной цепи.


СЦЕНА

Пошла Анна за водой,
А там сидит молодой,
Трясёт чёрной бородой.
Он не просто так сидит,
Он не то чтобы сердит,
Он за пятнами заката с напряжением следит.
Вот с каёмкой золотой -
Словно рублик золотой -
Проплывает дымный призрак,
Обожжённый кислотой.
Вот огромный как пчела -
Квинтэссенция тепла,
Клок измученного солнца,
Выгоревшего дотла.
А за ними по пятам -
Чёрный здесь, зелёный там,
Реет блоковский гуляка, гумилёвский капитан.
Тёмно-ржавая жара,
Крошки сена, мошкара,
Анна воду льёт на ноги из тяжёлого ведра.
Анна чувствует сюжет,
Прядку рыжую грызёт,
Рыжий луч по рыжей шее,
Словно муравей ползёт.
Вот уже и темнота
Красной струйкой изо рта
Льётся с неба к ним на лица.
Так подводится черта.
В чём значенье наших встреч -
Знает речка, знает речь,
Нам лишь помнить да не помнить,
И незнание беречь.