| поставить закладку |
|
| стороны света №4 | текущий номер | союз и |
|
Драгиня РАМАДАНСКИ |
|
НЕМЕЗИС ПОЭЗИИ МАРИНА ЦВЕТАЕВА. КРЫСОЛОВ. ПЕРЕВОД НА СЕРБСКИЙ |
|
|
| НЕМЕЗИС ПОЭЗИИ |
Зададим вопрос: в чем сущностное отличие писательского труда от труда переводческого? Если их роднит языковая виртуозность - а роднит же! - то неужели единственное, внешнее их несовпадение - в авторстве, указанном над или под текстом? Наверняка существует нечто, навязанное переводчику его ремеслом, то, с чем писатель никогда не сталкивается. Иной перевод появляется на свет со своей "розой ветров", совокупностью смысловых сдвигов. Единицей перевода иногда является не слово, фраза или предложение, а целостный, раз и навсегда усвоенный смысл, освобожденный от узкопонимаемой межъязыковой синонимии. Тут на первом плане - эластичностъ иероглифа, когда от подлинника требуют глубинного родства с переводом. Перевод как разгадка и переименованне сути подлинника. Формально это самостоятельное целое, семантически глубоко родственное оригиналу. Здесь слово переводить вполне совместимо со словом писать. В противовес сказанному: Геннадий Айги свое письмо (с безъязыким ещё смыслом) и называл, и считал переводом. Если же веритъ Сергею Довлатову, что всякая литературная материя делится "на три сферы" (то, что автор хотел выразить, то что он сумел выразить и то, что он выразил, сам того не желая), переводчику предоставляется свобода соотношения с отдельно взятой "сферой" или со всеми сферами вместе; надо только найти эмпатическое сродство с оригиналом. Причем "третья сфера - наиболее интересная". Так достигается полемическая близость с подлинником, свободная от жалоб на отсутствие словарных соответствий. Целенаправленная недословность, кстати, и есть то, с чем не справляется компьютерный перевод. Уметь такую недословность проанализировать есть одна из задач творчески понятой критики перевода. Переводчик, амбициозно докапывающийся до идеального или скрытого (а не буквального) смысла, более всего увлекает читателя, влюбляя его в своего автора. Ведь такой перевод мы охотно принимаем за подлинник (помня, между прочим, что обо всем этом думал Владимир Набоков, предпочитавший буквальный перевод и объемистые комментарии, презиравший отсебятину и изобретеньица переводчика). Любимым чтивом становится перевод, именно таким образом совпавший с подлинником. При этом часто никто не вспоминает имени переводчика. Вот такой происходит грабеж, при котором явно выигрывает подлинник. В стихотворении "На смерть переводчика" Ласло Калноки (своеобразный венгерский Михаил Гаспаров) рассматривает случай, когда или автор, или переводчик должен умереть. Филологичская изобретательностъ Калноки, надо сказать, слишком долго состояла на переводческой службе. Тут мы имеем дело с несколько запоздалым бунтом поэта в переводчике. Калноки как бы посвятил свое стихотворение своим переводчикам, и в этом - ещё одна грань его остроумия. Чем является "я" переводчика? - вопрошает Калноки, усевшись на двух стульях. Кто он? Попугай, говорящий по-этрусски? Канибал вегетарианец? Паяц, выскакивающий из гроба? Кот в мышеловке? Разве я понимаю то, что перевожу? Разве я люблю то, что перевожу? Разве я не поддельный, липовый, подложный?.. Смеюсь же, когда мне не до смеха, плачу, когда не плачется. Мое убежище стало моим капканом. Поэма Крысолов, написанная Цветаевой во Франции (1925), имеет подзаголовок, указывающий на сплав двух жанров: лирическая сатира. На кон поставлены действительность (в широком смысле) и миссия искусства, сосуществующего с такой (всякой) действительностью. Тело и Дух воплощаются в повествовательной ткани поэмы, вплоть до мельчайших сегментов микроструктуры (лейтмотив, звукопись, особая оркестровка, музыкализация и ритмизация темы, ироническая скользящая аллюзивность, пародийный монтаж и др.). Напыщенному бюргерству будней Цветаева противопостовляет метонимию переодевания (пуговица, переплет, футляр). Звук, взгляд, обоняние участвуют в грандиозном обмане, но по сути сулят смерть. Утопия Крысолова похожа и на пушкинского пророка, и на его футуристического дублера в желтой кофте. В цветаевском гротеске сквозит лермонтовская нирвана, мелькают орфические берега Блока и Африка Гумилева, гедонизм кузминской Александрии и созвездие Маир Сологуба... Падая с хроматической лестницы лжи, здрaвый смысл оказывается побежденным, динамит музыки взрывает действительность, что и является идеей искусства самой Цветаевой. Звук (мантра) бесконечно правдивей разноголосия эпохи и действительности вообще. Ложь, источаемая искусством, красива, когда (поскольку) губительна. Не случайно флейта, с её способностью производить филигранный звук (дыханием, духом), становится орудием убийства. Есть еще и мифологическая флейта, флейта Марсия, за которую он заплатил жизнью. Флейта к тому же излюбленный образ раннего Маяковского, для которого это - метафора самоубийства. Искусство, противостоящее прагматике тела, должно пребывать в дыхании и на слуху. Утопия Крысолова обещает детям упразднить быт во имя достижения дионисийского рая, в преддверии Танатоса. Поэт, знавший о своей музе, что она - не злая и не добрая, а - безразличная, имеет право убить детей в финале поэмы. В поэме, где искусство освобождено от моральных императивов, флейтист, уводя детей в смерть, освобождает их души от бремени материи и тем самим делает их счастливыми. Здесь искусство -- вне понятия греха: оно деидеологизировано и надморально. Как истинная ученица Пушкина и почитательница Маяковского, Цветаева настаивает на глубинном тождестве двух прообразов Крысолова. Свои максималистские, танатологические идеи настоящий поэт применяет и к себе. Находясь в экзистенциальных тисках, петь все-таки надо, хотя бы о невозможности пения. Искусство мстит за малодушие. В пору созревания замысла о Крысолове, Цветаева писала цикл Сибилла (1922), о жертвенности поэта. Могла ли она тогда знать, что Маяковский, как и она сама... Как переводить такое? ("Словарю - / смыслов нищему корчмарю, / делу рук - / кто поверит, когда есть звук: / царь и жрец"). Разобравшись в данной родословной, по крайней мере -заразиться цветаевской энергетикой. И все тут. Утерев крокодиловы слезы, и высвободив того кота из той мышеловки, чтобы он справился с тем попугаем. Не только на своем языке, а своим языком... |
| МАРИНА ЦВЕТАЕВА. КРЫСОЛОВ. ПЕРЕВОД НА СЕРБСКИЙ |
|
ПАЦОЛОВАЦ одломци ... Нежни звук локота, вунена мекота. Ћифтине одаје арома одаје. Зачински опора, сурова као Тора, безочна као свака гримаса прејака. Она своје тело воли (у шагринској футроли рачунаљка!) и не крије телесност своје материје. Она је гњилеж сржи и као бољка пржи. Суштина тела то није - већ телесност суштине. Опак се шири мирис, бичује као ћирис. Не суштина ствари већ ствар што крвари. Не суштина дакле - ни трага од ње! Никад ме не би такле ароме подрумске на гњило воће. Ал дашци ситости праве! Смрадови чистоће! Они ме увек смлаве. Не мирис, већ звук! Прасак препуне кесе. Драшкање сомотске ресе и балдахина хук. Изобиље право и када одише чистим највише - јесте прашњаво. То прашина није што се спрема па је после нема: ова се свакад крије у плишу драперије. Ако и на зној вуче, није то исто: лепо је, чисто. То зној је притом солидан, с жигом скупштинске клупе не наше муке љуте. Зној банкарског реденгота! Стоглави дићи ћу храм мирису што је дивота и уједно срамота свега што знам. ... Видокруже! Безграничја обође! "Све дуже" као рима ти дође! Хитроноги зече, што нас једном тек претече да нас мамиш издалека - вечна у оку флека. Справљач си утвара што јаву раствара ко восак печатни - далек од патњи! Мерачу чаме! Модрим по модрици, кредом по таблици множећи наше осаме. Ловче видика! Залудна није сибирска бајка о вешцу очи што пије. Халапљива то је мора из степа дубине што прогони хорде, и гута тајне њине. Видохвате! Видопаде, видоломе, видосломе! Очи су твоје граорасте, ох, видобрате! Погружен у вресиште, шта то скитница иште? Уроњено у небо чисто, питај јато ждралова исто. -То је он! -А после њега? -Опет он! - А иза још? -Он и он.. -Да се волимо онда! Овде - не. Тек иза хоризонта. ... Па шта онда? Боље језеро него вајат, боље виловит него бајат. Ти мислиш - бара жабокрека, а оно - биљурни одар: ј е к а! Јер, тело шта је? Сена сене! Трајање тела - шмрцај пене! Нирвана је сврха свега! Блажених се лаћај стега! У царство славолучно стиже се само - звучно. Јер руку је мало, тек две. Тријумфа справа је - октава. Чујем, дакле постојим (сновидим). Вишем смислу одговара тон нижи. Најнижи. Узлеће тело... И - тишину точи нотно врело. Тескобу вал ће одагнати. Свако ће негде краљевати. (У смрти...) Сузу из ока сажми... -Ове Индије раџе смо - ми! И сви пацови раџе бише - пре него што се утопише. ... "Хамелн није царство душа, музикант не пролази за мужа, музикант не пролази за зета. И зато му не следи Грета. У царству где цене важе предлажем замену праву. Нешто из шарене лаже: ф у т р о л у за свиралу." Осмеха мук. Обрва лук. То ћути лав мекотан сав. Висок до неба, изнад слова, испрсио се Ловац пацова: "Свирач чуваран нигда није. не чува у футроли предмет што воли. Мрзитељ навлака (смета му свака) он је наг и чист. Лепоти чему штит? Нек се грдоба крије. Он се радује оклопе кад збацује. Прозукао је инструмент лепи? До сржи га расцепи! Не уши већ слух наш зацело примиће судњи звук, кад ће да збаци дух последњу навлаку: тело. И биће шта буде - нису нам нужне трубе. Слепац види најјарче! Фрулу у парампарче! У инструменту је тама: звук се крије у нама! У грудима је, чуј, смештен најлепши бруј! Славуј да чува глас? (Три капи, да буде јачи?) Навлаку зафрљачи! Или нек краси вас! Већници! Не уступам! Кћер градоначелника! Чекам!" Шапат муњевито крете: -Зар је цена наше Грете десетак бедних мишева? Нек и не снева! Невидљива је само душа - све остало се - збива. Ах, Грета није крива! |
КРЫСОЛОВ |
| © Copyright Драгиня Рамадански Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена. |
| © Copyright журнал "Стороны света" При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник. |
| НАШИ ДРУЗЬЯ И ПАРТНЁРЫ |
|
МОСКОВСКИЙ КНИЖНЫЙ ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН ЗОНА ИКС
|
|
