журнал "Стороны Света":  www.stosvet.net  
версия для печати  

Роберт ЧАНДЛЕР
ДОРОГА ИЗ ЖЕЛЕЗА, ИЛИ ПУТЬ СУФИ

Я впервые встретил Хамида Исмайлова на вечере в клубе Пушкина в западной части Лондона. Один мой коллега беседовал со мной об Андрее Платонове - писателе, произведения которого я переводил вот уже много лет. Я помню, как он сказал, что роман Платонова "Чевенгур" лингвистически, эмоционально и образно настолько богат, что он читал его в оригинале почти год, за раз осиливая всего страницу-две. Слушая его, я обратил внимание, как двое - молодая женщина и мужчина - внимательно нас слушали. Мы представились друг другу. Молодой женщиной оказалась Роза Кудабаева, журналистка БиБиСи, с которой впоследствии мне предстояло путешествовать по Узбекистану. Мужчиной был Хамид Исмайлов, который также работал на БиБиСи, будучи к тому же поэтом, переводчиком и автором романов на русском и узбекском языках. Хамид сказал, что Андрей Платонов был одним из его любимых писателей; что, желая перевести его на узбекский, он нашел своё намерение невыполнимым. Он также признался, что много лет назад, после первого прочтения "Джана" - романа Платонова о Центральной Азии - он был так подавлен, что заболел. И не потому, что роман наводил уныние, а потому что Платонов, казалось, сказал всё, что можно было сказать о Центральной Азии. Хамиду тогда показалось, что ему самому нечего было добавить.
Спустя несколько недель после нашей первой встречи, мы с Элизабет, моей женой, пригласили Хамида и его жену Разию к нам на ужин. Июльским вечером мы ужинали в нашем саду, обнесённом стеной, и, казалось, гости принесли с собой частичку Узбекистана. Хамид рассказывал истории про своих дедов и прадедов, а Разия с напускным скептицизмом поднимала брови. Я сам был несколько пленён этими необычными историями и их странной мне близостью. Несмотря на огромную разницу в нашем происхождении и образовании, нас с Хамидом обЬединяло много общего. Его дед по материнской линии, расстрелянный задолго до рождения Хамида, был муллой. Мой дед по материнской линии, умерший от рака задолго до моего рождения, был священником при Солсберийском соборе. Обе наши семьи владели землями. Семья Хамида осталась безземельной в результате революции 1917 года; мы тоже утратили наши владения, но в результате высоких налогов на наследство, а не жестокости революции. Оба, Хамид и я, вели отличный от родительского и, тем более, от прародительского образ жизни. Мы оба писали и переводили, оба любили Платонова. В 1997-ом, год или два после этих первых встреч, Хамид дал мне копию первого русского издания "Железной дороги" i - славно оформленной книги с картинкой маленького поезда внизу каждой страницы: паровоз с пассажирским и товарным вагончиками, посередине последнего белым обозначен номер страницы. Он сказал, что пытался также напечатать "Железную дорогу" на страницах ведущего русскоязычного журнала в Ташкенте, но узбекские власти уволили редактора и воспрепятствовали выходу номера со второй половиной романа. По всей видимости, скептическое отношение Хамида к властям встревожило правительство, которое воспринимает себя весьма серьёзно. Перевод романа на узбекский, законченный в 1997, и по сей день остаётся не изданным.
Сам для себя я вскоре понял, что, не смотря на тоску после первого прочтения "Джана", Хамид нашёл свой собственный голос, свой сюжет. Я перевёл три главы "Железной дороги" и принялся за поиски издателя. Я рад теперь, что это оказалось нелёгкой задачей, и что у меня была возможность побольше узнать о Центральной Азии перед тем, как вернуться к работе над романом. Но важнее всего было то, что как раз в это время я получил заказ на перевод "Джана", и Хамид с Розией были в числе тех, к кому я обращался с возникающими у меня вопросами. Хамид помог мне с религиозно-философскими аспектами романа; Розия, будучи музыковедом, помогла мне понять использование Платоновым песни и музыки - важной темы как для "Джана", так и для "Железной дороги". А вскоре, незадолго до выхода "Джана" в свет, Хамид, будучи к тому моменту руководителем службы Центральной Азии на БиБиСи, посоветовал мне поехать в Узбекистан. Он хотел, чтобы вместе с Розой Кудабаевой я посетил места, о которых идёт речь в "Джане" и сделал на русском языке серию радио-передач о Центральной Азии.

Из моего двухнедельного путешествия по Узбекистану больше всего мне запомнилось ощущение древности и изысканности среднеазиатской культуры. Я ощущал это кожей на Шахи-Зинда в Самарканде - узкой наклонной улице, которая, в отличие от в отличие от городских монументов, отреставрированных с излишним рвением ii, воплощала в себе и целостность традиций, и неразрывность искусства и природы. Все двадцать два невысоких здания, построенные в четырнадцатом и пятнадцатом веках, - гробницы правителей города. Обойдя их с тыльной стороны, я обнаружил растущие в стенных щелях травинки; за улицей полевые маки и тысячелистник росли на уровне глаз. На внутренних стенах зданий и их фасадах недоставало доброй половины мозаики и разноцветного кирпича, но оставшаяся часть удивительно хорошо сохранилась. Целые ряды кладбищ - мусульманских, еврейских, советских, а также кладбища корейских христиан - простирались за усыпальницами, которые регулярно посещались суфийскими паломниками. Я узнал, что корейцы, спасаясь от японцев, в большинстве своем приехали в Советский Союз во время Второй мировой войны; Сталин сослал их тогда в Узбекистан. Что же касается суфийских паломников, то они проявляли гостеприимство и толерантность, радовались, когда я вторил их молитвенным жестам, и не возражали, если я просто за ними наблюдал.

То же ощущение древности и изысканности не покинуло меня и в пятничной мечети в Хиве. Сама мечеть была построена в XVIII-ом веке, но большая часть колонн, сделанных из черного вяза и покрытых резьбой, на которых покоилась крыша, были заимствованы у близлежащей мечети X-го века. Одна из них, истертая временем и шелковистая на ощупь, казалось, сначала из дерева превратилась в произведение искусства, а затем обратно в ствол дерева. Меня приятно удивило то, что перед обработкой колонны пропитывали куриным пометом в течение пяти лет - отсюда их шелковистость. Несомненно, упорный труд человека и кропотливую работу времени ничем не заменишь; нетерпеливые советские реставраторы, не желая ждать пяти лет, заменили недостающие колонны новыми, до боли шероховатыми на ощупь.
В старом центре Бухары я беседовал с кузнецом, носившим имя Шариф Камалов; как и большинство образованных взрослых жителей Центральной Азии, он владел русским, и мы с лёгкостью понимали друг друга. Несмотря на спад туризма в связи с событиями 11 сентября 2001 года, его бизнес явно процветал. Он торговал ножницами, в закрытом виде походившими на профиль петуха, аиста и пеликана. Сначала он с энтузиазмом рассказывал о свободе, которой он наслаждался с момента независимости Узбекистана. Он мог производить всё, что душе угодно; он побывал на съездах кузнецов в Англии, Франции, Германии и в Пакистане. Когда я Когда я начал расспрашивать о жизни при советской власти, тон его изменился. Всё его дело, услышал я в ответ, сводилось к производству трёх видов сельскохозяйственного инвентаря. В особенности он сочувствовал отцу, вся жизнь которого прошла при советской власти.
Немного погодя, я отважился сказать пару слов на фарси - языке, который я изучал всего лишь несколько лет. Самарканд и Бухара остались городами с персоязычным населением, несмотря на то, что Сталин присоединил их к Узбекистану; родным языком большинства жителей является таджикский, что, в принципе, то же что и фарси. Камалов восхищённо встретил мои корявые попытки говорить на его родном языке, но обрадовался ещё больше, когда я признался, что учил этот язык для того, чтобы читать поэзию Хафиза. Он начал цитировать одну из красивейших газелей Хафиза; я как раз изучал эту самую газель две недели перед нашей встречей и смог к нему присоединиться. Мы оба были взволнованы этим нашим неожиданным открытием, общим ощущением того, что нас соединяет еще один, ещё более таинственный язык. А меня удивило то, как быстро мы перенеслись назад во времени. За предприимчивым бизнесменом таился разочарованный советский труженник, а за ним - человек, знакомый с традицией мистически-эротической поэзии, зародившейся семь или восемь веков назад.

'Железная дорога' так же многоярусна, как культурное наследие Шарифа Камалова или кладбище Шах-и-Заинда. В романе несколько рассказчиков; сам роман исключительно откровеннен и толерантен, в нём есть место грубым шуткам о сексе и замысловатым разноязычным каламбурам, аллюзиям на советские лозунги, изречения суфийских философов и максимы Клода Леви-Стросса. Именно эта лингвистическая глубина, эта широта кругозора позволяет Хамиду достоверно описать историю и политику Средней Азии XX-го века, не впадая в грубую полемику. Такую комплексность, однако, перевести непросто; я не смог бы распутать порой причудливый синтаксис и искусно переплетённые истории без помощи Хамида. Многие места в романе ставили меня в тупик, многие ссылки на подробности повседневной жизни или же предметы философских и политических дискуссий были мне незнакомы. В одной главе, к примеру, 'ночной сторож стреляет по ком-то солью'; я перебрал множество вариантов значения этой фразы, но мне и в голову не пришло, что сторож стрелял всего-навсего крупицами соли! Хамид объяснил, что охранникам и сторожам колхозов по обычаю выдавали духовые ружья и солевые пули - чтобы они могли только ранить, но не убить.
Но чаще всего ответы на мои вопросы были не проще, а намного сложнее, чем я ожидал. В начале главы об обрезании, например, Хамид пишет, что мальчик не хотел выходить из дома, чтобы не потерять свою 'именинность'. Я спросил Хамида, были ли это именины мальчика - а может день рождения - или же это слово употреблялось более свободно и означало ощущение собственной важности, присущее тому, кто находиться в центре внимания. Хамид ответил, что слово 'именины' было кодовым. Обрезание практиковалось широко, но официально было запрещено; мальчик наверняка слышал, как родители приглашали родственников и соседей отпраздновать не его обрезание, а 'именины'… Одни места были непонятны мне потому, что я в недостаточной степени разбирался в реалиях мусульманской жизни, другие - оттого, что мало знал об особенностях, присущих жизни советской, а третьи - оттого, что сложные взаимосвязи между первой и второй ставили меня в тупик.
Под конец работы над романом у меня появилось такое чувство, будто я реставрировал дорогой ковёр. Узоры, которые казались расплывчатыми - как если бы их рассматривали с оборотной стороны - стали приобретать четкость стороны лицевой; несущественные, на первый взгляд, детали одной главы появлялись в центральных темах других глав. Цвета становились ярче по мере того, как росло моё понимание взаимосвязей между ними. Время от времени меня так и подмывало предложить Хамиду перенести ту или иную составную нить с одной части ковра в другую.

В мире 'Железной дороги', как и в мире романа Андрея Платонова, много сирот. Хамид много раз повторял, что в 'Железной дороге' нет ничего, что не было бы основано на реалиях того времени, ровно, как и нет в ней преувеличений на тему сиротства: на протяжении XX-го столетия огромное количество детей во всех советских республиках воспитывалось в детских домах. Многие потеряли родителей во времена Первой мировой и Гражданской войн, другие осиротели вследствие сталинских репрессий, третьи - в результате Второй мировой войны. С подачи детской литературы, в течение первых послереволюционных десятилетий бытовало мнение о том, что сиротой быть лучше всего: отцом сироты был Сталин, дедом - Ленин, да и какой биологический отец мог бы соперничать с ними за влияние. iii
Как и мир Андрея Платонова, мир 'Железной дороги' приютил поразительное множество калек. В романе даже есть глава о лже-мессии, который побуждает своих учеников к членовредительству, провозглашая им, что только увечные попадут в рай (увечные - принадлежащие вечности). Я спросил Хамида, откуда такой сюжет. Признавшись, что он на самом деле засвидетельствовал краткое существование культа подобного рода, Хамид рассказал о советской вере, берущей начало в том, что называлось 'диалектическим материализмом'; по мнению Хамида, эта вера в самой что ни на есть диалектической манере скрывала обратное - глубокую ненависть к материальному, к земле, к человеческому телу. Далеко не все калеки были жертвами Второй мировой войны; многие пострадали от несчастных случаев на работе, часто вызванных чрезмерным употреблением алкоголя и несоблюдением техники безопасности.

У 'Железной дороги' есть, по крайней мере, ещё одна общая черта с 'Джаном', в отличие от других произведений Платонова: оба принадлежат к числу романов, на удивление малому, затронувших в советское время горячо любимую тему государственной пропаганды - 'братство наций'. Платоновский джан - это 'небольшой кочевой народ из разных национальностей. В нем есть туркмены, каракалпаки, немного узбеков, казаки, персы, курды, белуджи и позабывшие, кто они'. В Гиласе - небольшом городке, в котором происходит действие 'Железной дороги' - встречаются армяне, чеченцы, немцы, евреи, корейцы, курды, персы, русские, татары, украинцы, народности поменьше из Сибири и Арктики и представители всех основных народов Средней Азии. Гилас - Ноев ковчег человечества, Советский Союз в миниатюре. Опять-таки, это не вымысел: на протяжении десятилетий после Второй мировой войны Ташкент был процветающим и многонациональным городом. Некоторые из его жителей добровольно поселились в Средней Азии; других туда либо изгнали, либо сослали.
Путь, который привел большинство этих людей в Гилас, был, конечно же, железной дорогой, давшей название роману. Однако железный путь Хамида - не только железное полотно, а ещё и символ, объединяющий две темы романа, советскую и суфийскую. Группа паломников, возвращающаяся из Мекки незадолго до революции 17-го года, видит в этом шёлковом пути XX-го века 'бесконечную лестницу, растянувшуюся деревянными ступеньками и железными перилами от края земли до края'. Мулле Обиду-Кори, арестованному в 30-х и затем отправленному в товарном вагоне на расстрел, рельсы со шпалами кажутся бесконечным продолжением решётки его тюремного окна. Для молодой женщины, рожденной в изгнании, железная дорога стала безжалостной мощной силой, 'опутавшей землю и её людей, выворачивая жизни наизнанку'. Для бывшего партийного деятеля Гоголюшко железная дорога - это духовный путь, приведший его в никуда, весь в дерьме из вагонных туалетов.
В одной особенно яркой главе рассказывается о кочующих тюркских племенах, которые в последние десятилетия царского режима принуждались к строительству первой железной дороги в Среднюю Азию. Ценой жизни и изо всех сил они защищали вертикаль своих духовных верований, неоднократно используя небольшие отрезки рельсовых путей для сооружения лестницы, по которой усопшие души поднимутся в небеса. Но минута настоящего спасения наступает в одной из глав о герое, названным просто мальчиком. Борясь со злобой и унынием после побега из дома, мальчику хочется 'отыграться за всё' на поезде, который испугал его, замечтавшегося у железнодорожного полотна. В конечном итоге, он удивил самого себя тем, что послал воздушный поцелуй и крикнул 'Я тебя люблю!' незнакомой девочке, стоящей за открытой дверью тамбура. Мальчик по-настоящему свободен; он - единственный персонаж, чья индивидуальность не окована именем; его постепенное посвящение во взрослую жизнь и есть сердце романа. Его неожиданное 'Я тебя люблю' становиться центром этого посвящения; простота и спонтанность его слов превращают советскую железную дорогу - символ материального прогресса и непреклонного мышления - в суфийский Путь Любви.
О мальчике можно также говорить как о пассажире этого поезда; тогда отдельные истории, составляющие большинство глав, можно рассматривать как картины, которые проносятся перед глазами мальчика (и читателя) во время долгого путешествия. Хамид в одном из писем ко мне писал: "Каждая отдельная история - как проносящаяся мимо станция. Одни истории бесследно исчезают, другие странствуют из главы в главу. Иногда читатель может сойти с поезда, всмотреться в лица людей, услышать слова, унести с собой что-нибудь в памяти". И если эти истории видел и слышал мальчик, то вполне возможно, что он сам их и записал.

Общий тон 'Железной дороги' экспансивен, хотя порой кажется, что эта избыточная экспансивность скрывает такую глубокую боль, что задерживаться на этом рассказчику не под силу. Описание историй, большей своей частью, заряжено мощной энергией искромётного юмора; все с той же энергией истории наслаиваются друг на друга: одна история, или всего лишь её начало, затевает другую. Многие предложения так переполнены энергией, что не хотят успокоиться и остановиться перед точкой. Словесная игра очень насыщена, её необузданность воплощает в себе важную тему романа - идею о том, что слова (будь то волшебные заклинания или же коммунистические лозунги) наделены независимой силой. Мы читаем, как бабушка Хаджия пишет арабское заклинание на клочке бумаги, заворачивает его в тряпочку и вешает её на ветку кладбищенского дерева; подобные магические заклинания потом вселяют ужас в мальчишек. Мы читаем о людях, коллекционирующих истории; о людях, коллекционирующих рукописи; о человеке, коллекционирующем лозунги; о человеке, коллекционирующем слова…
Я понял вскоре, что в достойном переводе 'Железной дороги' эта энергия должна быть воспроизведена, даже если придётся пожертвовать буквальным значением некоторых фраз. Работа переводчика не лишена зачастую доли парадокса; никогда прежде мне не приходилось работать так тяжело над тем, чтобы понять буквальное значение исходного текста, и никогда прежде я не позволял себе отклоняться от буквального значения так часто и с такой вольностью. Не каждый случай словесной игры поддавался переводу: я исключил шутки, которые требовали излишних объяснений, и, надеюсь, компенсировал их отсутствие тем, что благодарно принимал подходящие каламбуры, предоставляемые английским языком. Порой эти каламбуры случались без каких-либо усилий с моей стороны; переводчику на английский просто невозможно пропустить каламбур (отсутствующий в русском тексте) в месте, где огромный мужской член (male member) Назима напомнил Хаире (makes Khaira remember) о тех фактах её биографии, о которых она и думать забыла. (Игра английских слов 'member - член' и 'remember - вспомнить' наводит на мысль о том, что Хаира буквально 'вычленяет' воспоминания из своего прошлого - прим. перевод.) Точно так же невозможно было, не пренебрегнув духом романа, воздержаться от слов 'trans-oxianic' (буквально, 'заоксианский' - прим. перевод.) во фразе о молодожёнах из США, собравшихся путешествовать по той части Центральной Азии, которая когда-то по-английки называлась Trans-Oxania (Заоксиания - прим. перевод.) iv : 'И вот молодые тронулись в дальний заокеанский и даже заоксианский путь'. Слова, выделенные курсивным шрифтом, с одобрения Хамида добавил я.
В некоторых случаях, несмотря на то, что словесная игра рождалась самостоятельно, по собственному почину, приходилось многократно редактировать отрывок, прежде чем он начинал звучать так, как того хотелось. Последнее предложение из следующего отрывка далось мне не легко: 'Trying to forget Froska behind a veil of words, ex-Master-Railwayman Belkov succeeded in forgetting everything except her act of betrayal; losing his whole life to oblivion, he struggled to recapture it in a web of words. But his webs and veils were in vain; his verbal virtuosity was to no avail.' 'Veil' (покрывало), 'avail' (польза) и 'in vain' (напрасно) дословный и сам собой напрашивающийся перевод слов с русского текста: 'пытаясь забыть измену Фроси за словами, бывший дорожных дел мастер Белков забывал все, кроме этой самой измены, и в то же время, забывая все, он пытался восстановить утраченное посредством бесконечных слов, но, увы - одно не замещало другого'. У меня, однако, ушло много времени на то, чтобы воспользоваться всей прелестью звукового чередования, образованного этими словами; поначалу их настойчивость, вместо того, чтобы усилить значение, от него отвлекала.
Многие комические моменты появились на свет только после терпеливых, но настойчивых уговариваний; юмор, как известно, легко теряется в переводах. Мы говорим 'ужалить шуткой', 'уколоть шуткой', и у шуток действительно есть что-то общее с жалом и шпилькой. Чтобы шутка выдержала путешествие из одного языка в другой, чтобы она попала в яблочко даже тогда, когда теряется её культурный фон, её смысл порой нужно подправить или как-нибудь подточить. Фраза о городском электрике Болте даже после многочисленных редакций оставалась скучноватой. Английский перевод стал таким же остроумным, как и оригинальный вариант только после того, как моя жена предложила заменить буквальное 'explaining to' (разъясняя) более остроумным 'explaining over the heads of'. По-русски: 'монтёр Болтa взобрался на базарный столб, навесил полотно на единственный Гиласский репродуктор, попутно разъясняя всему запоздалому базару неотложный смысл лозунга и точное время сбора'. По-английски: 'Bolta-Lightning … hung the banner on the loudspeaker and explained over the heads of the entire backward bazaar both the progressive meaning of the slogan and the precise time the proletariat was to unite.' Выражение 'explain over the heads of' - двусмысленно; можно воспринимать или буквально, или как 'объяснить таким образом, что совершенно не укладывалось в голове' v.

Как и каламбуры, случаи аллитерации появлялись порой сами собой; когда мы, наконец, согласились на словосочетании 'gloom-dogged Gogolushko' (мрачно-угрюмый Гоголюшко), скоро у нас получилось, что этот несчастный партийный деятель 'was struggling doggedly' (стал упорно бороться) в одном месте и 'was gazing glumly at every bit of garbage' (хмуро вглядывался в каждый отброс) в другом месте. В другой раз, возвратясь домой после встречи с Хамидом, я заметил, что буквы 'l' и 'f' удивительно часто встречаются в моих заметках о том отрывке, который мы только что обсуждали. Считая, что эта аллитерация помогает сохранить необходимый тон, я добавил несколько слов в следующей фразе: По-русски: 'Казалось, и впрямь что-то оборвалось в нём и упало …' По-английски: 'Something inside him really did seem to break off and fall - fulfilled or perhaps full of failure (выпoлненное до конца, удачно, или, может быть, полное провала) - to the ground'. Почти все слова принадлежат Хамиду, но не все встречаются в тексте оригинала.

В некоторых случаях я включал устные пояснения в текст перевода. Как-то раз, обсуждая предложение о несказанно богатых чеченцах, Хамид сказал 'денег хватит на две 'Волги'. Я тотчас же спросил, могу ли я включить эту фразу в перевод. Английский вариант предложения теперь таков: 'богатые настолько, что их однодневная закупка каракулевых шапок и козьих тулупов тянула на 8-10 тысяч - деньги, на которые можно было купить две 'Волги', или которых хватило бы бабушке на всю свою жизнь, да ещё и осталось бы на наследство'.
Матерные и бранные слова являются особой проблемой для переводчиков на современный английский язык. Наш словарь ругательных выражений удивительно ограничен, и наиболее витиеватая ругань, всё ещё присущая русскому языку, в буквальном переводе звучит просто смешно. Скрепя сердцем, я смягчил большую часть сквернословий. В одной из глав я попытался восполнить эту потерю, воплотив сущность русского мата в моё собственное дополнительное пояснение: 'those monstrous, magnificent, multi-layered and multi-storied variations on pricks and cunts and mother-fucking curs' (эти чудовищные, изумительные, многоярусные и многоэтажные вариации на тему хуя, пизды и псов, которые ебут чью-либо мать).vi

Некоторые думают, что переводчики должны заботиться исключительно о буквальном значении; другие - что важнее всего передать тон и сделать текст читаемым, а остальное не имеет значения. Лично я считаю, что перевод - это искусство, и что, как и у всякого другого искусства, у него не может быть безусловных и универсальных правил. Каждая страница или параграф, каждая фраза предъявляет свои специфические требования.
В некотором смысле 'Железная дорога' напоминает джазовую импровизацию или полотна Пауля Клее. Хамид искусно поддерживает равновесиe : он одновременно подчиняет слова порядку и остаётся восприимчивым к многозначности этих слов; он рассказывает недвусмысленную историю и в то же время позволяет словам кружиться в произвольном танце. Переводя роман, я старался придерживаться этого равновесия: быть внимательным к точным оттенкам смысловых значений и в то же время прислушиваться к неожиданным мотивам, через которые английский язык мог бы воспроизвести музыку оригинала. Ведь точность, верность воспроизведения далеко не всегда всего лишь механический процесс. Для того чтобы сохранить верность тому, что любишь, будь то дело или человек, порой необходимо исчерпать весь потенциал воображения и творческих способностей. Если я и позволил себе вольность по отношению к оригиналу текста, то за этим стоит желание остаться верным ему на более глубоком уровне. Я ни разу - хочется верить - не упростил ничего из того, что имеет культурно-историческое значение. Например, герой по имени Мулла Ульмас-куккуз (Зеленоглазый Мулла-Ульм) на самом деле никакой не мулла: жители Гиласа прозвали его Муллой, потому что это созвучно с Улмас. Один читатель посоветовал мне не включать прозвище Мулла в перевод, аргументируя это тем, что английская читательская аудитория не привыкла к тому, чтобы мусульмане употребляли религиозные термины с такой беспечностью, и это может её смутить. Это лишь убедило меня в важности сохранения прозвища 'Мулла'. Мусульманский мир никогда не был монолитным; Центральная Азия, где суфии имели превосходство над догматиками, всегда была либеральна в религиозном отношении, да и атеизм советского периода оказал своё влияние. Даже верующие не относились к своей религии слишком серьезно.
Все то же желание миновать всякого рода упрощения заставило меня включить более 150 сносок. Для современного англоговорящего читателя Советская Центральная Азия является иноземным краем - возможно не менее иноземным, нежели Испания Сервантеса. Примечания в новом издании Дон Кихота мы воспринимаем как должное; я убеждён, что сноски в переводе 'Железной дороги' не менее необходимы. Этот небольшой роман можно читать как энциклопедию Центральной Азии. Его страницы - это двери во множество измерений; я буду только рад, если мои сноски помогут этим дверям легче открываться.

================================================

i Роман был впервые опубликован издательством Воскресенье в Москве в 1997-м году, под названием ‘Железная дорога’, под псевдонимом Алтаэр Магди (ISBN 5 88528 116 5). Мой перевод был опубликован как ‘The Railway’ by Hamid Ismailov, tr. Robert Chandler (London: Harvill Secker, 2006), ISBN 1843431610. Роман будет переиздан издательством Vintage, ISBN 0099466139
ii Я слышал совсем недавно, в апреле 2006, грустную новость о том, что и Шахи-Зинда за последние 3-4 года был грубо отреставрирован.
iii Советский анекдот: учитель спрашивает учеников кем они хотят стать, когда вырастут. Первый ученик: 'Россия - моя мать, Ленин - отец; хочу быть инженером.' Второй ученик: ''Россия - моя мать, Ленин - отец; хочу быть медсестрой'. Третий: 'Россия - моя мать, Ленин - отец; хочу быть военным'. Четвёртый: 'Россия - моя мать, Ленин - отец; хочу быть сиротой.' Сиротские дома до сих пор играют значительную роль в большей части бывшего Советского Союза: многие родители сдают туда детей, боясь, что не смогут их поднять. Когда я был в Узбекистане в 2003, директор детдома упомянула о том, что за последние пять лет число воспитанников увеличилось в два раза.
iv Земля по ту сторону реки Окс (Oxus) - латинское название реки Аму-Дарьи.
v Мы с переводчицей этой статьи сначала не были уверены, в каком объёме цитировать английский перевод романа, насколько этот английский перевод нуждается в обратном переводе на русский язык. Однажды переводчица предложила новую игру слов по-русски, 'вбить в головы всему запоздалому базару'. Игра слов, которая возникает в процессе перевода, может обогащать и подлинник!
vi Здесь необходимо кое-что добавить. Во-первых, 'multi-storied' - это каламбур (story = рассказ; storey = этаж). Во-вторых, есть мнение, что в общеизвестном русском матерном выражении пропущено подлежащее: слово 'пес'. В-третьих, здесь еще один каламбур (cur = пес; curse = проклятие).

перевод с английского Екатерины Григорук