Владимир Гандельсман

ТОЛСТОЙ


Я с точностью объемной лепки стойкой
мир запущу,
следи за небывалой стройкой
и стайкой птиц, летящих сквозь
каркас, за размышлением, плющу
подобно, вьющимся, - и восхитимся врозь.

Пожалте в человеческий зверинец!
Вот мягкий вплыл
хозяин, а жена, мизинец
отставив, попивает чай,
румяный рот красавца, пряный пыл
и вздор политика, - а рядом? - привечай

того, кто всех окажется сердечней,
кто отведет
в смущении свой взгляд от встречной
неправды, от того ли, как
рассевшись в кресле, шутит идиот,
в лорнет рассматривая собственный башмак.

Расти, спокойный дом гостеприимства,
где вечера,
и пунш, и столики для виста,
и всплеск из детской голосов -
два брата, две сестры, еще сестра, -
и эхом всплеска отзовется бой часов.

Пусть кто-нибудь весной воскликнет: "Лёгко!"
И следом мне
напишется так многооко:
"Он отворил окно", - и вдох,
отрадный вдох, и силуэт в окне,
и голос девичий, - всё станет ясно: Бог.

Тогда я двину войско против войска,
и роевой
закон движения - повозка
в грязи, солдат налёг плечом, -
мир обезличит песней строевой
и общим - в нервном оживлении - лицом.

Следи, как я отстрою мир громадный
на пустыре,
оставив средь пролетов мятный
трав аромат, в июльский день
начав, когда, упорствуя в жаре,
дуб оживёт листвой, - и дрогнет светотень.

Вот здесь он и умрет, на этом месте.
И если грех,
то - гордости ума и чести, -
взглянув с презреньем и пожав
плечами, ибо на глазах у всех
нельзя иначе. Так! И в смерти моложав.

Нежно-насмешливый с ним прекратится
двусложный взгляд,
но переливчатый родится
в двойном определенье звук
и сопряжет цветенье и распад.
Нежно-насмешливый, прощай, геройский друг.

Смотри, как я свяжу намеки, жесты,
обмолвки, сны,
мужской театр войны и женский -
сочувствия, смешав их кровь, -
в единый узел, в прозу новизны,
в судеб скрещение, - и восхитимся вновь!

И вновь заложником безликой силы
предстанет мой
герой рассеянный и милый,
и торопливость палачей,
их рук, увидит, и расстрел самой,
сугубой, дышащей, мгновенье - и ничьей,

божественной, великолепной, явной,
не может быть,
чтобы моей, простой, бесславной,
живущей жизни. Что ж, мой свет,
бессмертная душа, учись любить
без той привязанности, без которой нет

любви. Но есть. Когда читаешь неба
ночную синь
как книгу бытия, то где бы
вчера ты ни прервался, ты
находишь то, что тверже всех твердынь,
всё в той же ясности, в обвале немоты.

Когда-нибудь, уже постигнув книгу
насквозь, до дна,
осилив мощную квадригу,
в печальнейший, быть может, час,
ты не найдешь её, и чья вина,
скажи, что мир исчез и обошлись без нас?

Есть здравый смысл посредственности, он-то
непобедим, -
его ухватистость животна,
есть продолженье рода, есть
растительная страсть, есть прах и дым.
Не в них ли и пресуществился мир? Бог весть.


                                                5 мая 2006