Григорий Марк
СТИХИ
* * *

Между Николаем и Петром
сквозь асфальт, нагретый добела,
рос Исакий за моим горбом,
и стояли в небе по углам
два лиловых солнца, окоём
выжигая медленно до тла.
И текла в сиянии двойном
вверх Адмиралтейская Игла,
небеса разрезав поплам
жёлтым металлическим ручьём.

Завернушись в солнечную пыль,
трепетала туча в белизне
бабочкой, наколотой на шпиль.
Изогнулся Медный на коне
и, проткнув сиянье парой крыл,
двинулся по воздуху ко мне.
Вспыхивал копытами, скользил,
и огонь струился по спине.

И тогда над солнцами, в огне
Петербург Небесный проступил.


СВЕРХУ

Весь Город, как текст, как посланье,
где в набранных густо подряд
кварталах - параграфах зданий -
вкрапленья античных цитат.

И фраза из камня одна,
пытаясь в слова воплотиться,
блуждает в мозгу у меня
как сон, не нашедший сновидца.


***

В это время на сцене истории дождь, как всегда, моросил.
Кроны дыма качались на красных, кирпичных стволах средь могил,
где убитые годы лежали рядами. А в небе над сценой
два великих дракона застыли в смертельном объятьи-сплетеньи:
поядающий пламя дракон производственных соотношений
и дракон, мощно дышащий пламенем производительных сил.
Разделившись на классы, за ними следило с тоской населенье.

А вокруг ни цветка полевого, ни птицы живой, ни гитары.
Только сыпались искры с небес, в чёрных домнах метались огни -
зарождались в утробах стальных семена мирового пожара.
И стелилась прослойка в экстазе своей первородной вины
перед правящим классом, пропитанным копотью и перегаром.
Из под грязных машин выползали на рынок продукты-товары,
набухая деньгами. И стоимость стала прибавочной в них.

. Двух великих драконов тела друг сквозь друга росли. Но хвосты
и горящие головы (там, где их разум кипел возмущенный)
врозь торчали, от тел отдаляясь всё больше, согласно законам
диалектики и революции. Эти законы просты.
Они писаны всем, и надстройке, и базису, даже драконам -
раз верхи не хотят и не могут низы, значит всем нам кранты.
И сквозь грохот заводов уже в темноту маршируют колонны.


***

Заплетаются рельсы железнодорожным узлом.
Словно дрожь, пробегает по буферам сдавленный лязг.
И по графику, точно в двенадцать, набитый битком.
пассажирский отходит. Мильоном растерянных глаз

наблюдает белесая ночь, как в вагонах стальных
неподвижные люди поют, погружаясь в столбняк.
Всё сильнее, сильнее над синими тенями их
разгораются нимбы сплошною волною огня.

И ползёт сочленённых вагонов гремящий металл,
раздвигая пустые платформы в ночи, напролом
по закопанной в землю, сияющей лестнице шпал...
А внутри всё поют нараспев те, кто умерли днём.


* * *

Бормотать по ночам, чтоб воскреснуть, по крайней уж мере,
чьей-то памятью, сбивчивым гулом в ушах поутру.
Если мы выбираем, и всем нам воздастся по вере,
кто не верили в смерть, может, только они не умрут.

Словно крылья пропеллера, по небу кружатся лица.
В тёмный центр движенья стекает взыскующий взгляд,
от тебя отделяясь. И ось начинает светиться.
Но пугается тело нелепое, тянет назад.

В небе кружатся стороны света и стороны тени,
миллионами губ над тобою пропеллер шуршит.
Истончается взгляд, но не рвётся. И внутрь движенья,
в белизну вдоль оси оболочка стекает с души.

Превращенье начнётся с отказа, c отказа от тела.
Тебя ждут. Ну, а здесь всё равно не надышишься впрок.
Когда тень не отбросить никак, среди белого в белом
ты, быть может, узнаешь, что знает сейчас только Бог.