Алексей Кокотов  
ИЗ ЗАМЕТОК О ЗАБОЛОЦКОМ

1. Уже много лет наша русская северная природа говорит этим языком. В серый неприветливый ноябрьский день стоишь среди голого поля на складках замерзшей грязи - грудЫ, ежишься, глядя на первые, еще редкие, снежинки, и вдруг как услышишь откуда: "зимы холодное и ясное начало ..." и полной грудью вздохнешь - и да, так и есть: "острый, как металл" - и разогнешься, и вспомнишь все целиком: от ясного этого начала и до самого конца - до каменного гроба и той жуткой ледяной трубы, в которую падает ветер. И каждый год так, уж где застанет - не в поле, так около пустыря какого-нибудь городского. То же и в оттепель, глядя на осевшие сугробы, и в утреннем свете, бьющем сквозь березовую листву, и в предгрозовом сумраке. И не всплывшим пузырьком подошедшей к случаю цитаты - дуновением. Впрочем, так и сказано в "Завещании".

2. Вот небольшой отрывок, выписанный мной из недавней статьи1 о Гончарове:

Собственно это не сон, а метафора сна, обнимающая собою все, что произошло с центральными героями "Обрыва" <...> Итак, "в последнее мгновение, когда Райский готовился сесть, он оборотился, взглянул еще раз на провожающую его группу. Он, Татьяна Марковна, Вера и Тушин обменялись взглядом - и в этом взгляде, в одном мгновении, вдруг промелькнул как будто всем им приснившийся, тяжелый полугодовой сон, все вытерпенные ими муки... Никто не сказал ни слова <...> С этим взглядом и с этим сном в голове скрылся Райский у них из вида". Нельзя, читая эти строки, не вспомнить маленький шедевр Тютчева - стихотворение, написанное им в 1851 г.:

В разлуке есть высокое значенье:
Как ни люби, хоть день один, хоть век,
Любовь есть сон, а сон -одно мгновенье,
И рано ль, поздно ль пробужденье,
А должен наконец проснуться человек ...

Гончаров не мог его знать <...> Речь идет о другом. О той питаемой всей мировой культурой насыщенности духовной жизни, которая создавала подобные сближения <...>


Вспомнив Тютчева, вспомним и Заболоцкого. Только теперь для этого понадобится не "Обрыв", а "Обломов", и - опять! - сон:

"Не всё резв, однако ж, ребенок: он иногда вдруг присмиреет, сидя подле няни, и смотрит на все так пристально. Детский ум его наблюдает все совершающиеся перед ним явления; они западают глубоко в душу его, потом растут и зреют вместе с ним." ("Сон Обломова")

Если вслушаться, то за правильно округлой речью Гончарова можно теперь уловить и другой голос:

Огромные глаза, как у нарядной куклы,
Раскрыты широко. Под стрелами ресниц,
Доверчиво-ясны и правильно округлы,
Мерцают ободки младенческих зениц.
На что она глядит? И чем необычаен
И сельский этот дом, и сад, и огород.
Где наклонясь к кустам, хлопочет их хозяин,
И что-то вяжет там, и режет, и поет?
Два тощих петуха дерутся на заборе,
Шершавый шмель ползет по столбику крыльца.
А девочка глядит. И в этом чистом взоре
Отображен весь мир до самого конца.
Он, этот дивный мир, поистине впервые
Очаровал ее, как чудо из чудес.
И в глубь души ее, как спутники живые,
Вошли и этот дом, и этот сад, и лес.
И много минет дней. И боль сердечной смуты,
И счастье к ней придет. Но и жена и мать,
Она блаженный смысл короткой той минуты
Вплоть до седых волос все будет вспоминать.

И это не всё, вот еще один отрывок из "Обломова":

"Андрей часто, отрываясь от дел или из светской толпы, с вечера, с бала ехал посидеть на широком диване Обломова и в ленивой беседе отвести и успокоить встревоженную или усталую душу, и всегда испытывал то успокоительное чувство, какое испытывает человек, приходя из великолепных зал под собственный скромный кров или возвратясь от красот южной природы в березовую рощу, где гулял еще ребенком."

Теперь другой сон, уже у Заболоцкого:

Но в яростном блеске природы
Мне снились московские рощи,
Где синее небо бледнее,
Растенья скромнее и проще ...

И снова "Обрыв":

"Часто, в часы досуга от работ и отрезвления от новых и сильных впечатлений раздражительных красок юга - его тянуло назад, домой. Ему хотелось бы набраться этой вечной красоты природы и искусства, пропитаться насквозь духом окаменелых преданий и унести все с собой туда, в свою Малиновку..."

И опять, на этот раз уже по совершенно случайной ассоциации, голос Заболоцкого:

... Малиновка, стаю покинув,
Вдруг на плечо уселась и мягкой своею головкой
Прямо к щеке прислонилась. Дурочка, что ты? Быть может,
Хочешь сказать мне что-нибудь? Нет? Посмотри-ка на небо,
Видишь - как летят облака? Мы с тобою, малютка,
Тоже, наверно, два облачка, только одно с бородою,
С легким другое крылом, - и оба растаем навеки.

С наслаждением теперь восстанавливаю купюру, скрывавшуюся за моими отточиями в цитате, с которой я начал эту цепочку отражений.

Истоки ее (метафоры сна - Л. А.), возможно, в древнейших мифологических представлениях человечества о кратковременности пребывания на земле тела и вечной жизни духа за ее пределами: "вы, которые не знаете, что случится завтра: ибо что такое жизнь ваша? пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий" - сказано в Соборном послании апостола Иакова. <...> Это изречение один из русских книжников <...>положил в основание своей формулы "... земное житие пара есть сон".

Какая там "мировая культура" ... И тот, кто однажды спросил

.... Ужель обитают
Все эти виденья - за краем земного,
И все еще в дальних туманах витает
Тот сон, где явилось нам Первое Слово?

вероятно, был прав в своей догадке.

3. Подобную "игру в сближения" можно длить без конца. Чем оригинальней и самостоятельней автор, тем больше в его творчестве подобных отголосков. Впрочем, в случае Гончарова и Заболоцкого есть еще кое-что общее. Оба они - омуты с особенно тихой гладью поверху.

Можно еще напомнить давнее наблюдение о том, что русские романы обладают способностью не только вырасти из стихотворения (ср. "Сначала мысль воплощена ..." у Баратынского), но и "вернуться" в стихотворение. И "гончаровские" и, конечно, "толстовские" стихи Заболоцкого пример того, как поэтические импульсы, породившие великие романы, выплескиваются за пределы этих романов и обретают в своем втором рождении ту форму, которая - кто знает - может, и должна была им с самого начала соответствовать.

4. Поджав губы, кисло, - это "Некрасивая девочка" что ли? Сентиментальная риторика, все по-советски, все так не тонко. Нет, нет - "Столбцы", конечно, хороши, но потом ... Отчего он говорит это? Наездился "окольных притч рытвинами", а о прямой дороге не знает? Привык в прошлой жизни к подстановкам и уже не верит, что соль может быть действительно соленой? Гонерилья милее? Да какой из него Лир! Просто чует правду. Ведь его тогда - нет.
"Оценивать поэта могут только поэты, но не все, а лишь самые лучшие" - отметил в своих знаменитых "Открытиях" Бен Джонсон, назвав Горация мудрым и справедливым критиком, поскольку его суждения основывались не на личном мнении, а на собственном творческом опыте.
Именно поэтому в длящейся и посейчас истории непризнания Заболоцкого есть, собственно, только один факт, требующий объяснения и обсуждения. (Среди прочих отметим разве лишь такой. "Тоже мне Тютчев нашелся" - сказал Мандельштам, услышав "Осенние приметы".) Почему Ходасевич заподозрил автора "Столбцов" в сознательном издевательстве над тупоумной редакцией?
Да, самый лучший поэт действительно был и самым лучшим критиком, ошибок он не делал, однако "Столбцы" в мнении абсолютно всех ценителей всегда стояли необыкновенно высоко. Не желая подвергать сомнению максиму Бена Джонсона, учтем мнение еще одного судьи. Как сказано в литературном завещании Заболоцкого, итоговая рукопись полного собрания "делится на две части:

Часть первая. Столбцы и поэмы (1926-1933)

Часть вторая. Стихотворения (1932 -1958)."

Таким образом, по мнению Заболоцкого, поэма "Рубрук в Монголии" - это стихотворение, а, скажем, почти гениальный "Поприщин" - даже и не столбец, поскольку вообще не попал в окончательный свод.

Вспомним с каким отвращением относился Ходасевич к тому типу "homo novus", который громко заявил о себе в 20-х годах прошлого столетия. Человек без культурных корней искусству нес смерть. Так, мэтров формализма, священных коров нынешней филологии, Ходасевич, мягко говоря, ни в грош не ставил. Достаточно вспомнить кажущуюся излишне подозрительному слуху едва ли не погромной характеристику Шкловского или диагноз "вычурная мертвечина", поставленный тыняновским историческим романам. Многим это и сейчас не по нраву. Мол, нельзя оказываться в одном стане с примитивными и корыстными мерзавцами, использовавшими слово "формализм", как дубинку для уничтожения "цвета культуры". Отчего ж? "Царство, разделившееся само в себе, падет". Оно и упало, разделившись. И то, что одна его часть была относительно умнее, тоньше и благороднее другой, в сущности, маловажно.
Эта среда по определению не могла произвести ничего стоящего. С другой стороны, подборка Заболоцкого, которую читал Ходасевич, в самом деле была "чем-то действительно разительным". Невероятная литературная одаренность автора была очевидной. Почему же признать подлинность этих стихов было невозможно? Неужели только в силу принятого определения? Конечно, нет.
Ходасевич много раз напоминал, что Пушкин, случалось, исписывал кругом несколько страниц, чтобы найти одно единственное слово. Все вещи раннего Заболоцкого кажутся созданными за время, которое, грубо говоря, достаточно лишь для простой переписки уже готового текста. Эти стихи и вправду могли быть написаны что называется "за одну ночь". " Бумаги не мои, то есть я-то сам написал, но это так, фальшивка. Все тридцать сделаны сегодня, и было довольно противно пародировать продукцию графоманов.
<...> Вот мой настоящий паспорт. (Шишков мне протянул другую тетрадь, гораздо более потрепанную.) Прочтите хоть одно стихотворение, этого и вам, и мне будет достаточно" (В. Набоков. "Василий Шишков", 1940).
Глядя на бабочку, кто помнит о гусенице?
Или, намеренно заостряя до пределов возможного и правдоподобного, прочтем замечательные "Метаморфозы" как стихи о стихах:

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь. -
На самом деле то, что именуют мной, -
Не я один. Нас много. Я - живой.
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
Я умирал не раз. О сколько мертвых тел
Я отделил от собственного тела!

Создать "Столбцы" мог только обладатель "второй тетради". Правда, заполняться она стала только несколько лет спустя, когда болезненная операция по отделению мертвого тела была уже закончена. Но в тех же "Метаморфозах" мы находим и "мой бедный прах, когда-то так любимый". Это самосожаление легко оправдать: много лет спустя оно дало "Прощание с друзьями" (стихотворение, которое подобно тютчевскому "Вот бреду я вдоль большой дороги" никому нельзя читать вслух). Оно же и сохранило в окончательном своде раздел "Столбцы и поэмы (1926-1933)".
Спор о позднем и раннем Заболоцком - "томление пустое". Скажем прямо, без оглядки на ценителей: читать "Столбцы" подряд - пытка, пусть и не самая страшная, но все-таки пытка. Читая же "потрепанную тетрадь", всегда ощущаешь "эффект третьего тома" (академического Пушкина или, быть может, Блока). Перелистывая страницы, все время как бы говоришь сам себе: "это и это, и еще это, и, Боже мой, Боже мой - это".

5. Живая жизнь создает конфликты глубже и шекспировских, и еврипидовских. Коллизия Заболоцкий-Гроссман в ее частной, семейной составляющей не подлежит обсуждению (но и забыта быть не может, "Жизнь и судьба", вероятно, еще какое-то время будет иметь читателей, "лакейство" Соколова и скромность его таланта в сравнении со штрумовским - детали, которые должны быть оценены по их достоинству). Противостояние личное лишь оттеняет (с обычной для жизни досадной избыточностью) противостояние сущностное. Остережемся удобных и расхожих оценок. Произнесенные, они как бы решают заранее все еще длящийся спор, благополучный исход которого пока сомнителен. "Вскрикнуть и пробудиться" вместе с героем "Бегства в Египет" нам невозможно.

6. "В Кино", "Некрасивая девочка", "Старая актриса" - на что это больше всего похоже? Пожалуй, на объяснение умным, чутким и красноречивым критиком увиденной на выставке картины. Так, скажем, Розанов писал о Репине - идя вглубь полотна, проницательно угадывая предысторию, взаимоотношение фигур, обыкновенный и высший смыслы происходящего. Чуть меньше это похоже на саму картину, т. е. на вещь, не нуждающуюся ни в каком объяснении, бесконечно превосходящую любое объяснение. Почетное, но поражение. Идеи этих совершенно замечательных неудач суть идеи живописца, лишенного кисти и холста, и принужденного объясняться словами.
Хорошо бы печатать "Портрет" после этих трех стихотворений.

7. Тема смерти, "невозможная мысль" - извечная спутница поэзии. Но есть и вторая подобная тема, другая пропасть над которой замирает в отчаяньи человеческая мысль. Мало того, что наше существование конечно, оно еще и пренебрежимо незначительно. В миллионноголовой толпе отдельный человек неразличим. И это одна из неотвязных мыслей Заболоцкого.

Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырывается одна.

Особенно остро это ощущается в столпотворениях, бессмысленных и гибельных давках, исходах беженцев, на вокзалах, в тюрьмах ... И сколько из этого выпало на его долю. Но чья же рука все время выхватывала поэта из толпы? Из толпы "новых людей" - мотыльков, бессмысленно бившихся о стекло, обессилевших и сметенных с подоконника грязной тряпкой? Из толпы заключенных, ожидающих посадки на баржу, которая потом сгинет на дне ледяного Амура? Не рука ли той самой "враждебной власти" воззвавшей человека из ничтожества-небытия или еще кое-чего похуже? Что поэт знал о ней? Какой тайный опыт скрывается, например, за вот этими его словами, одними из самых последних:

Там тот же бой и стужа та же,
Там тот же общий интерес.
Земля лишь клок небес и даже,
Быть может, лучший клок небес?

Все же будем помнить, что это слова русского поэта, жившего в самый страшный для России век. И, думая о его пути, не удержимся - подобно князю Андрею - воскликнуть: какая судьба!


_______________________________

1 Л. С. Гейро, "Сообразно времени и обстоятельствам..." (Творческая история романа "Обрыв"), Лит. Наследство, т. 102, М., 2000, с. 153)