журнал "Стороны Света" www.stosvet.net

версия для печати  

               

Лиля Панн

ИЗ УТВАРИ НА ГУДЗОНЕ



Как мебель, сдвинутая в угол
при переезде, - город Н
.
                  Ирина Машинская, «Заря в городе».






Издалека эту ржавую массу я приняла за металлолом. Неужто mighty Hudson выбросил? А вдруг это город водрузил монумент или что-то в этом роде, празднуя четырехсотлетнюю годовщину экспедиции Генри Гудзона 1609-го? Лучше бы металлолом, откуда бы он ни взялся: уберут рано или поздно, но что если на вечную красу равнодушной природы, то бишь нашей захолустной бухты, покусилось искусство с его непредсказуемым неравнодушием?
Недавно у нас тут показывали фильм (категории independent cinema) про то, как человек перед тем, как утопиться, проплывает Гудзон от истоков до устья. Таким вот спортивным подвигом хочет оправдать свою слабость (не может жить после смерти жены), заслужить самоубийство, да заодно и попрощаться с рекой, на которой вырос. А то и оттянуть на месяц-другой смерть. Много дней он плывет - брассом, кролем, по-собачьи, на боку, на спине, а трое его приятелей - на лодке (помогая с кормежкой и ночевками и не мешая совершить намеченное). Фильм захватывает при том, что художественно неровный, но я не о нем, а о Гудзоне, точнее, о нашей бухте, о том, что среди всех проплывших перед прощальным взором самоубийцы бухт самая живописная, кажется мне (не знаю, как ему), на Гудзоне в Пикскилле (Peekskill).
Основания для этой гипотезы имеются: где ещё в своем течении Гудзон, делая крутой изгиб, разливается в большую воду, прямо-таки горное озеро, окаймляемое лесистыми Медвежьими горами (Bear Mountains) и отвесным скалистым обрывом Гудзонской возвышенности (Hudson Highlands)? Правда, скалы и горы, широкие разливы и внезапные сужения, словом, вся эта Hudson river school в живописи - будни Гудзона, но вот удивительные пропорции нашей бухты - поискать. Кто знает, может, пропорции и привлекли пришельцев-голландцев 400 лет назад. А 20 лет назад и нас двоих, временно разлученных в поисках постоянной работы и прибывших на семейную встречу поездом c противоположных концов реки – из Нью-Йорка и из Олбани соответственно – тогда в произвольный срединный пункт и догадавшихся, что нет ничего душеласкательнее, чем возвращаясь домой, высаживаться на этой малой станции в объятиях великой реки. Домой, в самом деле - такое было предчувствие. Или надежда.
Мы тогда уже открыли америку прозы Саши Соколова, и мелодия навсегда влюбивших в себя фраз “Река называлась.”, “Станция называлась.” неразлитно с нашей рекой-станцией одомашнивала новое пространство той утварью, какую видел в слове-культуре Мандельштам: «сознательное окружение человека утварью, вместо безразличных предметов, превращение этих предметов в утварь, очеловечение окружающего мира, согревание его тончайшим телеологическим теплом» («О природе слова»).
Да, тончайшим, что и говорить. Настороженно приближалась я к незнакомому объекту впритык к моей утвари-реке-станции.
Объект, к первоначальному моему разочарованию, оказался не металлоломом, а скульптурой. Это был дом, как его рисует ребенок. Правда, трубы с дымом не было, да и окон-дверей тоже не было. Ничего не было, кроме четырех стен и крыши. Главное, скульптор-минималист нашел пропорции между абстрактным и фигуративным - и даже историческим: такого силуэта строили жилища вдоль Гудзона первые европейцы. Размеры дома - из быта поселенцев: 4.5 х 2.4 х 3.5 (в метрах), а материал – нет, не дерево, а сталь, ржавеющая.
Этакий выкопанный из земли заржавелый снаряд, мина. Вернее, из воды, поскольку дом стоит на катках, как если бы он только что скатился на берег с корабля. Точнее, скатывается, в Present Continuous. Или катится – откуда-то куда-то – как перекати-поле.
Через несколько минут снаряд попал в цель, потому что оказался искусством - не сам по себе, а вкупе с пейзажем, и, стало быть, искусством концептуальным. Настоящим искусством: через несколько часов, дней, месяцев он всё точнее бил по цели, которая не зафиксирована жестко. То есть метафора при всей её очевидности мерцала интонациями прочтения. Устойчивым было вот что: чем меньше этот дом казался похожим на дом, тем больше он согревал душу – бездомному (эмигранту). Или – если не прибедняться – строящему свой дом. Недаром это ржавожелезное перекати-поле пришлось по душе и местным жителям - эмигрантам со стажем в поколениях. Да и вообще есть ли более емкий троп, чем дом для человека в его одиссеях? (Разве что одиссея!).
Не только в честь четырехсотлетней годовщины освоения Гудзона его предками скульптор Даан Падмос (Daan Padmos), эмигрант из Голландии, сработал свой железный домик. Названием произведения “Time sharing”, надо полагать, «автор хочет сказать», что Америка – дом, владельцы которого периодически меняются. Эмигрантская недвижимость. Голландцы сменили коренных (?) индейцев, англичане – голландцев, далее – вездесь, по слову Веры Павловой. Это с одной стороны, а с другой, Америка тут ни при чем. Одомашнивание любого нового пространства – уже одиссея .
Должна сказать, что не столько прямолинейный смысл скульптуры-метафоры, сколько её чудаковатое, но гармоничное воплощение, а также сам факт, что нашелся впервые за 400 лет человек, который допереживался-доработался до этого ржавожелезного перекати-поле на фоне великого и могучего, правдивого и свободного (да, таков Гудзон в нашей бухте), всё это вкупе создало для меня местомиг
1, по слову другого вдохновенного борца за свободу языка - Михаила Эпштейна. Местомиги одомашнивают пространство-время (короче, хронотоп) и, интегрируясь, уравнивают хронотоп с домом.
В очередной раз подтвердилась известная догадка, что жизнь, пока не схвачена искусством, как бы проскальзывает сквозь пальцы. На то она и живая жизнь. Ничего унижающего в таком проскальзывании - сквозь память - нет, оно может быть радостным, безмятежным, светлым, каким угодно, но память находит в искусстве механизм консервации переживаний. А некоторые из них забывать – себя обкрадывать. Скажем, мелодия “Река называлась.” - “Станция называлсь.” с годами то затихала, то на какие-то миги возникала, но теперь она звучит постоянно, когда я на Гудзоне (часто), доносится из музыкальной шкатулки-утвари в железном домике. Ржавое перекати-поле Даана Падмоса на фоне Гудзона в любую погоду поднимает у меня настроение, вовлекая в свою сферу родственные в чем-то явления, порождая новые местомиги. К длящемуся процессу обживания железного этого домишки в хронотопе Пикскилл подключается разная другая утварь. Без книги-утвари тут не обошлось.
Книга тут неизбежна, книга должна быть о Пикскилле, и книга должна быть писателя, здесь выросшего (книги знаменитого «американского Чехова» - Джона Чивера, гения места Ossining, расположенного 20 километров южнее, не годятся: это другой хронотоп). Само собой, книга должна быть не этнографией, а художественной литературой. Если место не сделало себя героем большой книги, то плохи дела с его одомашниванием у пришельца. Что же это за место такое, если земля здесь не родила своего писателя?
Всё это я уже проходила около тридцати лет назад в школе одомашнивания нового места по имени Олбани (Albany). Столичная жизнь в столице штата Нью-Йорк бурлила, как и было задумано отцами-основателями США, в правительственных учреждениях, демонстрируя в рабочем порядке один из принципов американской государственности: столица штата должна находиться подальше от финансовых ресурсов и соответственно столичной жизни в европейском смысле. Но вот местный писатель Уильям Кеннеди (William Kennedy) получил Пулитцера за роман «Ironweed» (в России роман вышел под названием «Железный бурьян»), и в одночасье городская атмосфера изменилась не только для меня. Я прочла книгу по призыву приятеля-нью-йоркца, математика, книгочея каких поискать и в самой читающей стране (не России, кстати, а Исландии). В письме, которое впоследствии я подарила на литературном вечере в местном университете автору «Железного бурьяна», Джон сообщал важную – для своих русских друзей, да и для самого себя - новость, что в городе Олбани обнаружился первоклассный прозаик: “The density of his prose reminds Joyce or Faulkner”. Таки напоминает. «Такая вот Йокнапатофа»
2, оживившая для меня город и его обитателей. Смена декораций реальностью путем чтения романа о жизни человека, с кем меня связывало только место и век (время действия – тридцатые; но одиссея героя-бомжа могла быть метафорой любых скитаний), произошла столь зримо, что я впервые задумалась о психическом состоянии, в котором прожила всю жизнь. Тогда я ещё не знала термина, замелькавшего вскоре в перестроечном дискурсе: литературоцентризм. Считается очень российским феноменом, но вот и местных жителей «Железный бурьян» задел не на шутку.
Я наблюдала рождение гения места. Не одна лишь Пулитцеровская премия, но и сама книжка, «из перевертывающих» (отзыв русского поэта), проза «густоты Джойса или Фолкнера», проза жизни, в которой город узнавал свою йокнапатофу (пора, пожалуй, перевести понятие в разряд нарицательных), повысила самооценку местных литературоцентристов настолько, что молниеносно был создан Литературный институт во главе с Уильямом Кеннеди. Последовали встречи со светилами литературы того времени (первым прикатил Норман Мейлер), не только американской (завезли Эжена Ионеско и со временем французов помоложе из самых модных, даже Деррида). Слухи о книге-событии дошли и до русских за пределами Олбани; Саша Соколов, Алексей Цветков, Роман Каплан (владелец «Русского самовара» - из тех же книгочеев) прочли книгу и дали свое веское одобрение.
Что касается фильма по роману, снятого на олбанской натуре - в старом городе, основанном в 1614-м на том же Гудзоне, где с незапамятных времен приткнулась и вполне процветает Армия Спасения, согревающая утварь в «Железном бурьяне», то роль Пулитцера в экранизации книги отрицать невозможно. Однако участие таких звезд, как Джек Николсон, Мерил Стрип, Том Вэйтс (все в главных ролях бомжей) можно объяснить лишь качеством литературного материала. Который, разумеется, не был превзойден киноматериалом, несмотря на общие старания, включая писателя-сценариста. Не то чтобы Уильям Кеннеди оказался слабым сценаристом, просто он написал слишком сильную книгу
3. Уроженец Олбани, всю жизнь здесь проживший, городом одержимый, он писал о нем и раньше, и позже, создав свой Олбанский цикл, но только «Железный бурьян» оказался его книгой жизни. А значит и книгой места для пришельца.
Книга места по имени Пикскилл - общепризнанно «Край света» (“World’s End”) Тома Бойля (T. C. Boyle), а не, скажем, «Пикскилл, Нью-Йорк» Говарда Фаста о кровавых беснованиях масс, сорвавших концерт Поля Робсона в 1949 г. и опозоривших место на долгие годы. Возможно Бойль, уроженец Пикскилла, своей книгой вознамерился изжить травму места. Он тоже подробно описывает уродливое происшествие, но в романе оно – один местомиг в четырехсотлетнем хронотопе. Другие местомиги, уродливые, надо сказать, очень уж нередко, но порой и красивые, а чаще нравственно двухполюсные, лепят пикскилльскую йокнапатофу. И справедливость восторжествовала: «Край света» заработал Фолкнеровскую премию от ПЕН-клуба за 1989 г.
Почвенническая литература всех стран и народов может позавидовать образу прямого потомка первых голландских поселенцев, не расстающегося с мешочком земли своего поместья и в трудные моменты жизни (а они у него, современного фабриканта, по нескольку на день) припадающего к почве более, чем буквально: Ван Ворт жует землю из мешочка (вместо марихуаны). Поэтика магического реализма в северо-американском варианте налицо (некоторые говорят о рок-литературе в лице Бойля), на «прозу густоты Джойса или Фолкнера» роман Бойля не претендует, густота сюжета забивает прозу жизни, но зато «Край света» размахнулся на поиски времени, потерянного за четыре века. Один из главных героев романа (а их добрая дюжина), современный пикскиллец, имея место, не имеет времени, большого времени, и эта утрата родовой идентичности – корень его бесконечных житейских утрат и смерти совсем молодым (замерзает на берегу ночного зимнего Гудзона). Автор же обретает большое, огромное время с индейцами, голландцами, англичанами, неграми, «белым мусором», евреями-социалистами, капиталистами, пролетариами, Полем Робсоном и, наконец, хиппи (автор в молодости). Всё это в окрестностях родного дома. Который писатель построил, вернувшись в историческое время. «Край света», можно сказать, книга об американской эмиграции из времени, об иммиграции в месте без времени, о тяжелом культурном неврозе вплоть до травмы поколений.
Менее талантливый, чем «Железный бурьян», но яркий и честный «Край света» всё же сработал как книга места, а это значит, как и в случае олбанской книги места, декорации места сменились его реальностью (пусть это была в обоих случаях всего лишь иллюзия!). Праздник стал ещё веселее на встрече с писателем Бойлем. Юбилей Гудзона без чествования Бойля не мог обойтись, писатель прославил старейшее европейское поселение на Гудзоне, и для местных литературоцентристов (их набилось в зал до тысячи) Том Бойль - гений места. Правда, он давно удрал из нашей глухомани, осел в Калифорнии, пишет книгу за книгой, но о Пикскильском цикле и речи быть не может, Пикскилл им исчерпан. «Край света» считается пока вершиной Тома Бойля. А для меня эта книга - утварь вместе с рекой-станцией. И с ржавожелезным домиком-перекати-поле. И с другой утварью, худо-бедно, но накопилось за 20 лет.
Взять хотя бы «гудзонскую ноту» нашей поэзии. Чем, как не одомашниванием пространства был мой тогдашний энтузиазм, начиная с названия? А между тем название притягивало за уши к одной группе самых разных поэтов, живших в районе Большого Нью-Йорка, на левом и правом берегу нижнего Гудзона. Название имело топографическое обоснование (аналогично «парижской ноте»), а мне слышались в нем символические обертона. И я приписывала в обозрениях нашим поэтам непереживаемую ими интенсивно связь с главной рекой места - артерией мифопоэтического кровоснабжения. С исчезновением границ между литературой метрополии и литературой диаспоры «гудзонская нота» канула в Лету. Но для меня она свое дело сделала, к двум нотам из Саши Соколова (см. выше) прибавилась «Нота называлась.»...

Джаз на Лексингтон, снежный жжазз,
вымарываемый на лету
ветром с нижним регистром запаха, что как раз
испустил Гудзон,
этот здесь, сейчас,
в седьмом поту
музон.
                  Олег Вулф, “Джаз на Лексингтон”

___________________________

1 местомиг - данное место в определенный момент времени, единица мирового континуума, точка пересечения координат времени и пространства в их нераздельности.
2 С.Гандлевский, «Вот наша улица, допустим».
3 “Ironweed” вошел в список лучших 100 книг прозы на английском языке в ХIX-XX в.в.