журнал "Стороны Света" www.stosvet.net

версия для печати  

               

МАРК СТРЭНД

Перевод Александра Вейцмана




Бывает и такое

Бывает и такое. И этом возрасте случается, приходят
внезапная любовь, внезапный пир лучей.
Ты пробуждаешься, заметив свечи в канделябрах наготове.
Акрополь звезд. Звук сновидения, впитавший влагу простыней.
Звук андантино, восходящий в теплый воздух.
Бывает и такое. И пробуждается былой набор костей.
И прежде неизбежный прах уже не прах, а порох .


Элегия отцу 

(6. Новый год)

Теперь зимa, и это Новый год.
Среди живых тебя никто не знает.
Вдали от звезд, от светового ливня
лежишь ты под оградой из камней. 
Нет нити, чтоб вернуть тебя назад.
Укрывшись тьмой минувших наслаждений,
храпят твои друзья и спит их память.
Среди живых тебя никто не знает.
Ты превратился в стража пустоты.
Ни ливня дикого, ни вольного мужчины,
шагающего прочь, тебе не видно.
Не видно солнца, уводящего луну
в небытие, как незаметный отзвук.
Не видно и израненного сердца,
что взорвалось бессмертием огней.
По прежним улицам несется новый прах.
Ватага черепов сменилась дымом.
Зрачков без света, оттисков толпы:
нет, ничего отныне ты не видишь.
Теперь зимa, и это Новый год.
Все кончено. Смирившиеся судьбы
пытаются приблизить просинь неба.
А судьбы безысходные, напротив,
уходят вглубь, к порогу мерзлоты.
Все кончено. Тебя никто не знает.
Над черною водой – горенье звезд.
Под черною водой – белеют камни.
Еще есть берег: там живут и ждут.
И ничего назад не возвращается.
Ибо все кончено.
Ибо – молчание, a в прошлом было имя.
Ибо зима, и это Новый год.


Danse d’hiver 1

Нам всё пришлось познать: тревогу дали,
сны с продолжением, стремление к печали,
гул небоскребов, заглушаюший метель.
Познать аллею в центре города, где пламя
костра одних объединяло вечерами,
других же – изгоняло на панель.

Опять луну сопровождает бледность.
Опять жизнь ближнего одолевает вечность.
Есть путь аллеи, но где виден путь иной?
Коль мы уйдем в метель, не ведая о курсе,
кто распознает нас, когда потом вернемся?
Кто встретит нас, когда придем домой?


Ностальгия

                    Дональду Джастису

Профессора английского сдали в прачечную мантии
и, подобно мантиям, сдались все вместе на волю.
Персидский ковер завораживает комнату кружевами памяти.
Вдоль песка проступает грусть граммофонных триолей,
волнуя морские складки и океанные впадины.
Это прошлое. Это только прошлое, не боле.

В зимний вечер

  Я заявился на вечеринку, где голливудские звезды
Толпились, предавались воспоминаниям и пили.
Одна красотка, сбросив с себя платье, припала
К ковру и вспомнила, как некогда превратился в принца
Супруг, едва приметив теневой цветок ее гениталий.
Скольжение луча торопилось вниз с холмов бюста
К бессвязному плетению ожерелья. И вскоре исчезло. 
А где-то на лужайке Platters пели «Twilight Time»:
«Heavenly shades of night are falling…» Это был сон, то был сон.

Затем я долго стоял у окна, на запорошенном поле
Заметив махину розового быка. Заметив шерсть на лунном свете.
И веяние гирляндообразно заволакивало серебряный воздух.
Когда же бык поднимал голову, издавался звук, который доносился
до преисподней из четырех стен. И это тоже был сон. Был сон. 


После длинной грустной вечеринки

В ту ночь говорили
что-то о пасторали в полумраке, что-то
о проходящем времени, о снах в преддверьи утра,
о проходящем утре.

В ту ночь говорили,
что ветер затихает, но после возвращается,
что панцирь скорлупы хоронит смертный ветер,
но не вредит погоде.

Была длинная ночь,
и говорили что-то о холодной пасторали,
где сбрасывает свой белок луна, где дальше 
всё то же и всё так же.

В ту ночь вспоминали
и довоенный город, и залу при двух свечах,
и вспоминали танцы, взгляды, адюльтеры.
И временем казалось,

что ночь не уходит.
Уже и музыка угасла, и вокруг все зевали,
но разговоры беспрерывно продолжались...
о звездах... о планетах.


Мужчина в черном

Бродя по центру, я заметил, как навстречу
мне ввечеру шел одинокий силуэт.
Мужчина в черном: плащ, ботинки – в черном.

Над торсом возвышались жестом руки.
Мерцали кольца в темноте на тонких пальцах.
Он был, как звездами наполненная ночь.
И звездной ночь была. И в летний вечер
стан небоскребов обрамлял тогда тропу.
Мужчина в черном подошел ко мне вплотную.

Его усы блестели, как могли бы
блестеть кинжалы или некие оскалы.
Я поздоровался, а он ответил тенью.

И этой тенью я был принят в черный цвет.
И содрoгнулся, и заплакал. Знойный воздух
вращал в пространстве слезы, словно люстры.


Платье

Приляг на хорошо освещенной горе,
так, чтоб стрелка луны на щеке отражалась,
а сама плоть скрылась под белыми складками платья;
и ты уже не услышишь ни звуков крота,
удлиняющего геометрию темноты,
ни суеты совиной, проникающей ночью
в элегию мудрости, ни стихотворения,
набившего твою подушку голубизной перьев.
Но стоит тебе выскользнуть из платья и отойти в тень,
как крот, сова и стихотворение тебя непременно настигнут,
и ты попадешь во владения иной темноты, во владения,
в которых твой поиск совершенства ничего не изменит.


Ночной ужас

под Леопарди

Альцет:

И снова я скажу тебе, Мелисс:
Луна, какой ее я вижу ныне,
О сне вчерашнем мне напоминает.
Стоял я укна, смотрел на небо,
И вдруг увидел: падает луна.
Она летела на меня – все ближе, ближе, 
Все ближе – и, как кухонное блюдо,
Разбилась, наконец, у ног моих.
Покрылась пламенем и тихо зашипела
Углем горящем, что погружен в чан с водой.
И землю выжжела. И чернотой покрылась.
И это был конец для жизни лунной...
Но сну мятежному конец не наступал.
Я вновь смотрел на небо и зияло
Отверстие на нем, откуда прежде
Луна и начала свое паденье.
И снова я скажу тебе, Мелисс:
Мне до сих пор от виденного жутко.

Мелисс:

Твой ужас – для меня он объяснимый.
Луну постигнуть может эта участь.

Альцет:

Конечно. Лишь на звезды посмотреть –
Они все лето падают на землю.

Мелисс:

Но звезд на небе – все же их немало.
И если несколько исчезнут, что с того?
Им тысячи наследуют других.
А что касается луны, ей нет замены.
И падает она лишь в сновиденьях.


Письмо

Люди переходят поле.
Ручки выпадают из карманов.
Другие их подбирают.
И так пишутся письма.

И так крадется чужое.
Мой голос – он тоже крадется,
чтоб вскоре в тени незнакомца
быть принятым или отвергнутым.

Я пишу тебе в этот полдень,
заслышав чужой голос.
Солнце отбеливает фасады.
Это все, что у меня есть.
Я дарю тебе это все.
Искренне твой,


Почтальон

Полночь.
Он поднимается вдоль аллеи
и стучит в дверь.
Я спешу навстречу.
Он стоит в проеме и плачет,
в руке тряся письмом.
Он какие-то принес
мне в нем страшные вести.
И, падая ниц,
«Прости! Прости», он кричит.

Я зову его в дом.
Он утирает слезы.
Его темно-синий пиджак
напоминает пятно
на багровом диване.
Неумелый, боязливый, кроткий,
он вскоре свернется калачиком и заснет,
а я стану писать
все новые и новые письма,
как и прежде, самому же себе.

«Ты будешь жить,
причиняя боль.
Но ты простишь».


Семь стихотворений

1.

На краю
ночи телесной
возникают десять лун.

2.

Шрам помнит о ране.
Рана помнит о боли.
И вновь ты рыдаешь.

3.

Когда ты и я гуляем под солнцем,
то призраки наши – что тени молчанья.

4.

Там, где покоится мое тело,
я слышу собственный голос,
совсем рядом, подле тела.

5.

Этот цветок вожделенья
распускается,
чтоб мы вошли,
как входят друг в друга
каждую ночь.

6.

Нашептывая в гладь окна,
я говорю о всем,
и я есть все.

7.

У меня есть ключ
для двери, куда я войду.
Сегодня сумерки и я готов войти.
Сегодня тьма и я вхожу.


У вехи этой

Мы сделали все то, что мы хотели.
Мы отреклись от снов, предпочитая бренность
друг друга наяву. И пригласили скорбь.
И отказались отказаться от распада.

И вот мы здесь.
Наш ужин на столе едва ли тронут.
На белом перешейке блюда – дым жаркого.
Стоит вино.

У вехи этой
есть некий смысл: ничто не отнято, ничто и не обещано.
Нет места для любви иль добродетели.
Нет места вообще и нет причин остаться.


Прежним оставить былое

Во поле
я есть отсутствие
поля.
И так
происходит всегда.
Где бы я ни был,
я есть то, чего нет.

Проходя
мимо, я воздух
покидаю, но воздух всегда
возвращается
заполнить тот вакуум,
где мой призрак бывал.

На то есть причины у всех –
чтоб уйти.
Я ухожу,
чтобы прежним оставить былое.


Хранитель

Садится солнце. Загорается газон.
  Потерян день, потерян быт при свете. 
За что дано мне уходящее любить?

Все вы, покинувшие этот светлый дом,
где тьма, в которой вы находите обитель? 
Хранитель смерти пусть наполнит мою смерть
моим отсутствием. А я останусь жить.

Частица пурги

Из под тьмы куполов, в этом городе из куполов –
Единица метели снежинкой в обитель твою плавно вторглась
И коснулась судьбы деревянного стула, чтоб взор
Твой поднялся от книги, отметив падение это.
Только Это, не более. Вечер негромкий и лишь
Эпизод вздоха, выдоха, блица, движения presto,
Ветрового туннеля сквозь время. Не более, нет.
Но, возможно, частица пурги, что явилась бесследно
Робким небытием перед взором, – вернется. И ты,
По прочтении лет, вновь за книгой вздохнешь и заметишь:
«Час настал. Воздух замер. Опять синева наготове».

____________________

1 Зимний танец (фр.)