поставить закладку

 
  стороны света №10 | текущий номер союз и  
Елена СЫРОМЯТНИКОВА
БАНЬШИ
Редакция журнала 'Стороны света'версия для печатиВ номер
Елена СЫРОМЯТНИКОВА
Елена Сыромятникова (1974) живёт в Академгородке, работает дизайнером-верстальщиком в журнале "АкадемСити".

INTRO

То ли и правда, девки были моложе, вода мокрее, а осень 1992 года теплее, солнечнее и суше, то ли сейчас память так ее рисует… Это было начало второго курса, новые люди, новые знакомства. Один из первокурсников вывел меня и мою боевую подругу Лерку на компанию неформалов. Мы немного диковатыми глазами, но не без какого-то восхищения, смотрели на все эти ирокезы, фенечки, булавки и фак с крылышками, нарисованный шариковой ручкой на брезентовой ветровке Перца.
В даже не полу-, а на три четверти разрушенный крошечный заброшенный домик на Сухом логу, где-то почти на самом дне его, я пришла в длинной, до земли, бежевой юбке в складку, какой-то светленькой блузочке, с причесочкой и в очечках. Народу было немного, человека четыре парней, 10-12- летний не то беспризорник, не то сын алкоголиков и собака по кличке ВЧ… Стены, прогнувшиеся внутрь и нависающие, как пещерные своды, уже, наверное, лет 20 не помнили, что такое штукатурка, посередине единственной комнатки четыре на четыре стоял кривой, но крепкий столбик, подпирающий крышу. В большой, серой от тяжелой жизни, кастрюле на печке красного ломаного-переломаного кирпича закипала вода. Юный, но уже закоренелый панк 17-ти лет от роду, Граф, и вышеупомянутый Перец варили национальное блюдо нефорской кухни - суп из семи… ингридиентов.
Рецепт:
картошка урожая позапрошлого года, пожертвованная чьей-то бабулькой (около килограмма мелких, как полукультурка, сморщенных комочков, их нужно исхитриться почистить так, чтобы осталось что-то, кроме очисток);
кем-то найденный где-то пакетик размороженных, слипшихся в кашу пельменей (грамм 300-400, эту массу нужно ножом разделить на небольшие кусочки);
скукоженная полузасохшая морква, принесенная кем-то в хибарку давным-давно и найденная только сейчас (поступать с ней, как в пункте первом);
что-то там еще, наверное, было такое же антикварное, я просто не помню, но самое главное, это - белая фасоль, высыпанная из вскрытого марокаса (жестяная банка, дырочка залеплена синей изолентой), которым бренчали на сэйшенах в подземных переходах и метро, аккомпанируя нескольким в унисон расстроенным гитарам…
Я сидела, не разуваясь, поджав ноги, на грязном жестком топчане, вдыхала запахи сырой земли, дымящей слегка печки, дешевых сигарет без фильтра, ВЧ-псины, прелого дерева и божественный, упоительный аромат этого, оказавшегося потом невероятно вкусным, варева. Напротив меня в каком-то невообразимым образом искалеченном кресле, обитом красным автобусным дермантином, сидело, играя негромко на гитаре, юное существо, которое почти весь прошедший год периодически попадалось мне на глаза в метро, на улицах, на ступенях ДК "Октябрьской революции", возле "Красного факела", везде… У меня каждый раз глупо замирало сердце при виде миниатюрной тонкой фигурки, крупных черных кудрей, закрывающих пол-лица, падающих на плечи, схваченных иногда на лбу красной веревочкой, маленького рта с капризно выдающейся нижней губой, и - когда волосы не падали на лицо - под длиннющими черными ресницами - огромных зеленых глаз… Я никак не могла определить пол, впрочем, это было неважно. Я все равно не могла осмелиться просто подойти и познакомиться с чудом.
И вот оно сидело напротив меня, и я уже час или два как знала, что это мальчик, что ему всего пятнадцать лет, что зовут его Анархист и что мне конец.
Мы доедали ложками из кастрюли самое вкусное в моей жизни варево, о чем-то болтали, собака то вбегала, то выбегала в приоткрытую дверь, в печке еще потрескивали угольки… Где-то невдалеке было слышно электричку, и чего я еще не знала, - так это того, что это грохот уже летящей под такой же крутой, как склон оврага, к которому прилепился наш ветхий домишко, откос, всей моей, каким-то образом до сих пор бывшей упорядоченной, жизни.

1.

Так мы с Леркой стали общаться с хиппи и панками, которых, несмотря на, казалось бы, непримиримые идеологические разногласия, объединяло в одну большую семью простое юношеское желание - не быть "как все", жить по своим правилам, легкая форма социопатии, неприятие меркантильного и жестокого мира и - соответственно - неприятие миром их самих. Тяга наша была вполне естественна - мы и сами были такими же.
Однажды вечером, часов в десять где-то, я вышла из душевой и услышала стук в дверь. На пороге стоял абсолютно незнакомый парнишка. Невысокий, коренастый, светлые коротко стриженые волосы, голубые глаза, слегка извиняющаяся улыбка: "Здравствуйте… Я - Боря… Мне Граф сказал, что к вам можно прийти в гости". Вот так, дословно, он и сказал, глядя на меня, стоящую перед ним в халате, с мокрой головой и открытым от удивления ртом. "Ну, проходи… Боря… раз пришел. Я Лена, Леры нет. И зачем же к нам можно прийти в гости?" "Разговаривать".
…И тут я увидела в его глазах невыразимое, какое-то собачье одиночество… разговаривать… это надо же! Не помню, сколько он тогда у меня просидел, наверняка недолго, было поздно уже, общежитие закрывалось в одиннадцать. Но он пришел на следующий день, и через день, и потом почти каждый вечер. Иногда вместе с Графом, иногда один. Я не успела даже понять, когда случилось так, что мы стали считаться парой. Разговаривали мы много. И почти сразу начали много ссориться. Точнее говоря, ссорилась с ним я - по самым разным поводам, куплеты менялись, но основным рефреном шло: "Не приходи ко мне пьяным, тем более, укуренным, тем более, нанюхавшись! Меня из общаги выпрут!" Просьбы эти он выполнял через раз.
Мы родились с ним в один год, в один день, чуть ли не в один момент. В школе меня дразнили "Сыром", из-за фамилии, его звали Сыром друзья, почему - не знаю. Фамилия его была Корс. Он, как и я, был наполовину немец. Я - по матери, он - по отцу. У него были отвратительные отношения с родителями, он жил с бабушкой, дедом и сестрой, впрочем, с ними все обстояло ничуть не лучше. Им всем было просто плевать на него. Моя мама, напротив, всю мою жизнь меня очень активно контролировала и, прямо скажем, сильно давила на меня. Естественно, из самых лучших побуждений. Он бежал от мира и семьи, ища хоть какой-то поддержки, я - хоть глотка свободы. Он любил меня, я его - нет, и он это знал. Я с мазохистским упоением тонула в огромных зеленых глазах, помогавших мне хоть немного отвлечься от других глаз, забыть которые я все равно не могла - каждый день с утра до обеда, в каждой аудитории, на каждой паре они были позади, в соседнем ряду, немалую часть этого времени прожигая мне спину.
Однажды утром меня по селектору вызвали на первый этаж. Борька с Графом сидели на пуфиках в фойе, с пятилитровой пластмассовой канистрой молока и огромной авоськой яиц. Трезвые, не похмельные, но все равно, надо было видеть эти обремканные, расписанные джинсы, цепи, феньки и - глаза вахтерши Октябрины Петровны (по имени ее, что ли, принимали в свое время на работу в общежитие Высшей Партийной Школы?). Я была приглашена на священнодействие выпечки блинов.
Борькина квартира была почти напротив нашего общежития. Я сидела на кухне, будучи не допущенной даже до разбивания яиц, смотрела, как подлетают и кувыркаются, переворачиваясь в воздухе, блинчики, как со вкусным шипением падают обратно в ловко подставленную Борькой сковородку. Граф жонглировал яйцами, делал чай, что-то смешное рассказывал. Я курила и смеялась. Потом мы ели эти блины, о чем-то болтали… Я даже не помню, о чем, и что было дальше, куда мы потом пошли, что делали… Это был самый лучший день той осени, а я - не помню…
Иногда мы с ним приезжали в избушку (она не запиралась снаружи, только изнутри на гигантский ржавый крючок) и, если там никого не было, на узкой скрипучей панцирной кровати, прикрытой ветхим тонким матрасиком, он занимался со мной любовью, а я с ним - сексом. Там же он впервые признался мне в любви… Тогда же я ответила ему, что люблю другого, и если он надеется что-то изменить - зря. Проще уйти от меня. Он остался.

2.

Этой осенью я переживала свою первую полногабаритную сезонную депрессию. (Их много еще будет потом, весенних, осенних, но я уже буду знать, что это такое, и что это - проходит) А тогда мне было очень, очень плохо и по-настоящему страшно. Казалось, что жизнь жует меня своим дурно пахнущим ртом, в котором половина зубов - железные, а другая - гнилые. Я почти ничего не ела, много плакала, практически совсем перестала ходить в институт (там меня трясло крупной дрожью), днем сидела на кровати с ногами и читала, захлебываясь слезами, "Маленького принца", по ночам писала стихи. В те редкие часы, когда я, наконец, засыпала, мне все чаще снился отец, которого я не видела много лет, и почти каждый раз - моя покойная тетушка, не то убитая, не то доведенная до самоубийства своим мужем. В конце концов, измученная и сломленная, я пошла к психотерапевту. Мне прописали какие-то легонькие транквилизаторы, маленький пузырек со сладкими розовенькими таблеточками. Но все было бесполезно. Я погружалась все глубже и глубже в вязкий удушающий дурман боли, страданий и страха, начиная уже получать от этого какое-то извращенное удовольствие. Вот какой был у этого спектакля задник.
Остальные декорации не лучше.
Поступая в свое время на факультет журналистики, я думала, что навсегда распрощалась с ненавистной математикой. На втором курсе нам ввели "вышку". Это действительно была для меня "вышка", высшая мера наказания без права на апелляцию. Первый месяц я сидела на занятиях, пытаясь вникнуть в тарабарщину, которая монотонно лилась по аудитории и практически всем, кроме меня, была более-менее понятна. Я чувствовала себя полным дауном, и земля уходила из-под ног. Я не могла не осознавать, что так не может продолжаться. Все летело к чертям. Уничтоженная, раздавленная невозможностью как-то разрешить ситуацию с математикой, я пустила на самотек вообще все. Было уже все равно.
Лешик - моя большая, светлая, до одури несчастная, до судороги необходимая любовь с первого взгляда, - еще три месяца назад бывший мне хотя бы другом, отдалялся от меня все больше и больше. Находиться с ним в одном помещении, чего раньше хватало для счастья, стало просто невыносимо.
Леха Копцев, балагур и музыкант, друг, товарищ и брат, собрался бросать институт по каким-то своим причинам.
…И Анархист, огромные зеленые глаза, …ну, помогите же мне!.. спасите… я должна забыть, должна жить как-то дальше… - любил другую. Юлька была прекрасной веселой девчонкой.

Электричка, прогремевшая в последнем абзаце пролога, подъезжала уже к участку дороги с раскуроченными кем-то рельсами.

3.

В тот вечер Борька пришел ко мне не просто пьяным - он был уделанным, обдолбанным, убитым. Я устроила истерику. Я орала и топала ногами. Когда я немного успокоилась, он начал говорить. Что никто не знает меня и не понимает так, как он. Что никому, кроме него, я не нужна. Что я пишу только о себе, что должна попробовать оглядеться по сторонам и увидеть что-то вне себя. Что я никогда не смогу быть счастливой… Я вежливо попросила его уйти… Что он никому кроме меня не нужен… Я грубо попросила его уйти... Что он не может, не хочет без меня жить (к этому моменту он сидел на перилах балкона одиннадцатого этажа, свесив ноги на Красный проспект). Я до сих пор не знаю, что это было. Тогда я восприняла это как грубый шантаж. На меня опять пытались давить. Чуть не задохнувшись от накатившего бешенства, я сказала ему - тихо, спокойно, абсолютно ровным голосом - чтобы он уходил навсегда. И мне уже неважно, уедет он на лифте, или спустится другим способом. После его фразы: "Ну, так толкни меня тогда сама, никто же не увидит, не узнает, видишь (раскинув руки) - я не держусь, можно просто пальцем задеть, и все!", я ушла в комнату и легла на кровать с книгой. Через минуту он прошел молча мимо меня и вышел.

4.

Ночь я не спала. Не потому, что волновалась, как он там. Я думала о его словах, и начала понимать, что во многом он был прав. Просто я не хотела этого слышать, тем более, от пьяного Борьки. Что расстаться нам, конечно, нужно, но не так. Что надо завтра найти его, и извиниться, и поговорить обо всем спокойно. С тем под утро и уснула.
Днем я пошла на место всеобщего сбора, это была, на тот момент, площадка перед ДК Дзержинского. Народу почему-то выдалось много, как никогда. Я подходила ко всем, спрашивала, мне сказали, что, да, был, уже ушел, куда, не сказал, тебе - привет. Я вернулась к себе, звонила, на звонки никто не отвечал. Спать я легла с мыслью о том, что найду его завтра.
Завтра, в восемь утра мне позвонил Граф, и на мой первый вопрос, не видел ли он Борьку, ответил, что Борька умер.

5.

Он повесился ночью, сидя, прицепив собачий ошейник к гвоздю, вбитому на высоте чуть больше метра от пола.
Его семейство сидело в соседней комнате и смотрело телевизор.

6.

На похоронах, когда мы сидели по очереди (потому что все сразу не помещались даже в квартире) в комнате, где стоял гроб, по рукам пустили тетрадку с его стихами. Он даже не говорил мне, что пишет их.

Иисус не умер.
Он - замерз.
В Иерусалиме холодно зимой.
Да еще охранник, чертов пес,
Окатил его вчера водой.
…Вот повисел б минутки две,
Быть может, понял бы башкой,
Как страшно людям на кресте
В мороз
И с мокрой головой.

В то утро лег первый снег. Я сидела на стуле рядом с его телом. Напротив меня, на диване, сидела незнакомая мне девушка и, не отрываясь, смотрела на меня страшными, черными провалами глаз.

На улице ко мне подошла его сестра и сказала: "Это ты во всем виновата. Не смей даже думать ехать на кладбище". Я не стала говорить ей, что "виновата" несколько недель, а они - восемнадцать лет… Зачем?

Через неделю, придя в гости к одной общей знакомой, увидела там ту самую девушку. Я решила уйти, но она подошла ко мне и сказала: "Я хотела тебя убить. Но поняла. Ты - не виновата. Даже, если бы ты осталась с ним… Меня зовут Света".

7.

Там, в этой "тусовке" (все почему-то называли ее Системой, вот так, с большой буквы и без кавычек), заменившей большинству из нас семьи, ставшей для нас Семьей, все были друг с другом "в родстве". Возраст не имел никакого значения. Иногда и пол тоже. Шестнадцатилетний мальчик мог каким-то причудливым образом оказаться Бабушкой двадцатилетней девице. Борька был Светкиным Сыном. Я стала ее Дочерью.

8.

Рисунок Сергея Самсонова
Спустя несколько недель после похорон я собрала свои вещи и съехала из общежития. Как отреагировала на это мама - совсем другая история. Электричка достигла точки Б и полетела под откос. Обратной дороги я для себя не видела.
Я жила то у одних, то у других друзей, иногда у людей полузнакомых, это было нормальным в Системе. Все в разное время у кого-то "вписывались", даже те, кому было, где жить.
У Светки был дом. Теоретически. Ее мать ненавидела ее с детства, отчим избивал. С пятнадцати лет то мать выгоняла ее из дома, то она уходила сама.
В то время как раз наступил один из таких моментов. И когда ее пятнадцатилетний протеже Сереженька спросил ее, где она будет жить, она сказала: "Не знаю". "А сегодня есть, где переночевать?" "Нет". Мы стояли втроем в переходе на Речном вокзале, в декабре, она - без шапки, в осенней джинсовке, в старых осенних сапогах, он - вообще в ветровке и летних туфлях. "Поехали ко мне тогда" "Ты с ума сошел?! Пятнадцатилетний пацан приводит домой девятнадцатилетнюю девицу: здравствуй, мама, это Света, она будет с нами жить?! Да что она про меня, про нас подумает?" "Я думаю, она ничего ни про кого не подумает, если пятнадцатилетний пацан приведет домой двух девятнадцатилетних девиц, а не одну" - сказал Сереженька и посмотрел на меня. Потом от нас шарахались прохожие, потому что мы валялись втроем на полу, катались и хохотали, как сумасшедшие, не в силах разогнуться от смеха.
Когда мы приехали к нему на Троллейку, стояли в коридоре однокомнатной квартиры, не смея оторвать взгляда от пола, пока он прошел на кухню, где хлопотала его мама. Она вышла к нам: "А вы чего стоите-то? Быстренько на кухню, ужин готов!"
…Когда он уговаривал нас на эту авантюру, сказал, что, да ладно вам, просто переночуете, что такого-то, это же только на одну ночь. Но мы остались, кто на несколько месяцев, кто на полгода, а кто и на годы. Некоторое время спустя к нам присоединилась моя одногруппница Римма, тоже оставив институт. Забегая вперед, скажу, что позже они прожили еще несколько лет, но уже вдвоем, как муж и жена, и не в этой квартире. Разница в возрасте никого не шокировала. Но тогда, в тот вечер, ложась спать втроем на диване, стоявшем на кухне, мы ни о чем этом и не подозревали. Утром, когда я проснулась и еще не успела открыть глаза, Светка шебуршилась у раковины, Сереженька сопел мне в ухо, вошла мама: "Тише, Светочка, пускай поспят"… Я чуть не разревелась. Потом был какой-то завтрак, и после она сказала, что будет жить в общежитии, у нее есть комната, а мы останемся здесь. Возражения как-то даже и не принимались. Это было ее решение.
Она приходила к нам раз в несколько дней, подбрасывала какую-то нехитрую еду, сигареты. Мы все звали ее мама Люба.
В зале был еще один диван, но мы продолжали спать втроем на кухне, мы не могли расстаться даже ночью. И в этом не было ничего сексуального, как нет ничего сексуального в щенках, спящих клубком в одной корзине.
Это был параллельный мир нескольких человек внутри мира перпендикулярного, которым была Система. Время внутри текло как-то совсем по-другому, чем снаружи. Там я отпраздновала свое девятнадцатилетие с одной на двадцать человек бутылкой водки, кастрюлей вареной картошки и одной курицей, которую мне дала моя мама, приехавшая в Новосибирск.

9.

Она остановилась, как обычно, у своей сестры, и я приехала к ним через пару дней после дня рождения. В тот день она уговорила меня вернуться домой, а я согласилась, чтоб доказать ей свою любовь, и это была большая ошибка с ее и с моей стороны. Если до этого жизнь меня лениво пожевывала, то с этого дня я была брошена во взбеленившийся миксер. Я металась между домом, работой и переговорным пунктом. Почти всю свою мизерную зарплату я тратила на телефонные переговоры с Леркой, которая передавала мне известия обо всех. Я вырывалась в город при любом удобном и неудобном случае, хотя бы на один день… Мне нечем было дышать без них. Ночами я не могла спать от раздиравшего мою кожу от ушей до пяток нейродермита, который начался осенью, а к тому моменту покрывал все тело жуткими коростами. На локтях было голое мясо. Больницы не помогали. Уколами и таблетками не вылечить звериную тоску по стае.
Однажды мне пришла телеграмма. Сереженька больнице зпт срочно приезжай тчк. Был жуткий скандал с мамой, которая сказала, что все это я подстроила, но в тот же вечер я подходила к Сереженькиному дому, с лицом, сливавшимся цветом с окружающими сугробами и останавливающимся на каждом шагу сердцем.
…Они сидели, как всегда, на кухне, Светка, Римка, Лерка, кажется, тоже там была, и Сереженька, живой, невредимый и улыбающийся. Сначала я надавала всем пощечин. Они сидели, ждали своей очереди и улыбались. Потом я разревелась, и мы все обнимались и целовались. "А как иначе мы могли бы тебя увидеть?" …И действительно, - как?
В марте после очередного скандала я попыталась сбежать. Граф приехал за мной в Сузун и увез в Черепаново, где училась моя одноклассница Ленка, с которой у него в тот момент был роман. Меня нашли той же ночью, мать приехала за мной с отцом, с которым я начала общаться, работая на одном заводе с его женой. Это был удар ниже пояса. Я вернулась, прожила в Сузуне до мая, отпросилась на Пасху на несколько дней в город, честно намереваясь приехать к концу праздников. Но я не вернулась. Как - тоже отдельная история. Мама приезжала в город, пыталась еще что-то сделать, плакала, уговаривала, говорила, что иначе я ей больше не дочь. Но, после того как я ей сказала, что это - не мои слова, а ее, смирилась и просила только давать о себе знать. Всего этого ада не было бы, если б я осталась сразу, все бы уже как-то наладилось. Потом было несколько лет, каждой недели из которых хватило бы не на один рассказ. Мы жили жадно и яростно, как поет Лукич, "весело и страшно, больно и смешно". Римка с Сереженькой уехали на Алтай, к ее родителям. Светку мотало из Новосибирска в Красноярск и обратно. Я оставалась в городе своего сердца, но всегда знала, что где бы она ни была, я всегда, в любую минуту, могу сесть в автобус или на поезд, и теперь никто и ничто не сможет остановить меня, а потому, расстояний и разлук как бы и вовсе не существует.

10.

Борька умер в ноябре, четырнадцать лет назад.
Восемь лет назад, в декабре, я стояла в одной из комнат дома ее родителей, гладила по плечу ее сгорбившегося и почерневшего мужа, заслоняя его спиной от ненавидящих взглядов, и говорила: "Ты ни в чем не виноват… Даже если бы ты остался…"

11.

Она повесилась ночью, привязав пояс от халата к трубе под потолком. Чтобы мать с отчимом не услышали шума, она включила на полную громкость телевизор.

12.

Почему она сделала это, и что этому предшествовало - тоже сюжет не для этого повествования, как и похороны, на которые съехались люди со всей Сибири. Там, в том отдельном повествовании, нужно написать, кем она была на самом деле, кем она была для всех знакомых, какой она была с самыми близкими людьми, и что она значила для других.
А я в тот день похоронила всю свою прежнюю жизнь, все, что значило для меня когда-то так много, все… Я положила все это к ней в гроб, рядом с ее красками и кистями, пачкой сигарет, кучей фенечек и многим другим, сложенным туда многими другими.
Все это заколотили большими гвоздями, и опустили в промерзшую декабрьскую землю, и засыпали промерзшей декабрьской землей, прогрохотавшей по крышке гроба завершающим аккордом к грохоту той самой летящей под откос электрички, рядом с могилой Янки Дягилевой, которая так много значила для нее, хотя они никогда лично не встречались, впрочем, теперь это исправлено… Тогда я в последний раз видела большинство людей, с которыми столько времени когда-то мы проводили вместе, деля горе и радости.
Римма приехала через несколько дней… Она ничего еще не знала, и, встречая ее на вокзале без Светки, с другими людьми, в момент, когда ей, смеющейся и счастливой от предвкушения встречи, мы должны были говорить обо всем, я умерла еще раз.

13.

Римма сейчас где-то на Урале, работает в сфере не то журналистики, не то психологии, с Сереженькой она рассталась еще задолго до Светкиной смерти, и как живет сейчас - я не знаю. Про него мне тоже ничего не известно.
Лерка в Москве, получает третье высшее в Литинституте, у нее семья, вот-вот родится вторая дочка, и, кажется, все хорошо.
Пару лет назад, приезжая в Новосибирск, она видела на улице Графа. Говорит, что он был похож на выходца из кунсткамеры.
Анархист стал работать в милиции, кто бы мог подумать…
Девочка, которую он любил, Юлька, разбилась, упав случайно с крыши девятиэтажки. Говорят, когда ее отскребали от асфальта, она улыбалась.
Перца я встретила года четыре назад на байкфестивале. Выглядел он очень и очень плохо.
Светкин муж со своей рок-группой сразу после ее смерти уехал в Питер. Там у него долго ничего не получалось, но в последнее время, вроде бы, наладилось. Их друг семьи сейчас самый популярный и объективно один из лучших рок-музыкантов в Новосибирске. Его звали в Москву, но он отказался… "Ведь в этом небе тоже должна быть звезда…"
Знакомый, который в первый раз вывел нас на всех, совсем спился.
Очень многие умерли по разным причинам.
Больше почти ни о ком ничего не знаю.
Я… а что - я?..

Жизнь продолжается, несмотря ни на что.

октябрь 2006 - октябрь 2007

© Copyright:  Елена Сыромятникова. Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
Журнал "Стороны света". При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
литературный журнал 'Стороны Света'
  Яндекс цитирования Rambler's Top100