журнал "Стороны Света" www.stosvet.net

версия для печати  

               

Михаил РАБИНРВИЧ

ВОТ У КОГО СЛОМАЛСЯ АКСЕЛЬ



* * *

Вот у кого сломался аксель, тот из машины если выйдет, то к мужику пойдёт в тулупе и скажет: "Вася, где твой ключ?",
а коль в тулупе не Василий, а Педро или Мураками, то скажет: "Я клиент твой, Кэвин, чини машину поскорей".
А у кого плохой начальник, тот утром бродит чёрно-белый - как старый телевизор с линзой - ceбя расчёскою прижав,
и, кран закрыв водопроводный, в часы печали устремляясь, в метро в такую дверь заходит, что лучше выйти из неё.
А у кого в тюрьме и тёща, и тесть, и их котёнок Мурзик, тот за родных переживает, компот в столовой не берёт,
а ест сырые макароны, что заплелись лихой судьбою в непрочный неприятный узел - отнюдь не тёщины блины
А у кого в квартире мыши, тот думает не понарошку - шуршат вчерашние газеты, как мышеловка жизнь пуста,
а у кого в руках ворона - тот орнитолог или повар: профессий много есть хороших, но есть немало и плохих.
А кто женился неудачно, тому в природе беспорядок заметен меньше, чем барану замок на новых воротах,
а у кого рога большие - скорей всего, олень, - но страсти в его душе бушуют тоже и недоступны мудрецам.
А у кого жена чужая или мужья совсем чужие - "Войну и мир" читает редко, предпочитая тусклый свет
и биться головой о стену взаимного непониманья, - а, расписанье перепутав, рискует нежностью души.
Кому не носят телеграммы, полковники кому не пишут, не пишут даже рядовые и беспартийные молчат,
тот всё равно в глаза напротив посмотрит синяком под глазом, чтобы суровую надежду к суровой жизни возратить.
А у кого четыре пики, тому с бубён ходить не надо, не надо в магазин за водкой, а, вспомнив про свою семью,
ему вернуться надо в лоно неописуемого счастья, в котором даже воскресенья не хуже, чем зубная боль.
А чей грохочет холодильник в тумане неба голубого, тот философские проблемы всегда оставит в стороне -
но даже он нет-нет, да вспомнит: первично тело, дух иль нечто, где те три составные части и счастье, кстати, тоже - где?
А у кого помялись брюки, то это, может, лишь начало в ряду грядущих невезений - тот соус нa себя прольёт,
потом вино, потом колбаску уронит жирной стороною на ту же мятую штанину - но, может, это и конец.
А у кого кипенье мыслей и радостных идей полёты, тот cпит предвестником рассвета зубами к стенке всё равно,
и озaбоченные складки на лбу его к ушам спадают: то аксель сломанный приснится, то шеф, то Мурзик, то жена.


* * *

В жаркий день лежит учебник, позаброшен, на траве.
Из бассейна равномерно выливается вода.
Из окошка вылетает нескончаемый Равель.
А и Б не только буквы, но ещё и города.
Расстоянье между ними подсчитай, сожми губу:
на странице сорок три оно ужасно велико.
Посмотри, вода втекает через новую трубу,
сильной тёплою струёю - как парное молоко.
Болеро, вплетаясь в ветер, исчезает. Бьётся шмель.
Боль его нам неизвестна, непонятен его пыл.
На странице сто четыре есть ответ шмелю, но цель
неясна. Проходит лето. Был ли шмель? Всё было. Был.


* * *

Мы живём на проводах, на сетях водопровода,
где горячая вода, газ и свет - там и свобода
в шляпе или в шушуне, в тапочках на босо тело
от стены к другой стене двигаться остервенело.
Электронов строгий ток, путь держа под штукатуркой,
песнь про жизненный итог распевает, а не "Мурку".
Холодильник загудит, унитаз о чём-то вскрикнет -
как по кругу ни ходи молча - эхо не возникнет.
А к плите идёт труба, Уренгой-Помары - ну, уж -
тоньше. Это ль не судьба: рыбу подогреть на ужин.
Это ли не супермен: Крибле-Краб-... водопроводчик
пробирается меж стен, вентилей и прочих вотчин,
там чего-то подвернёт, здесь подкрутит с перепоя,
у него душа поёт. Он один. Нас вместе - двое.
Воет дикий поролон, воткнутый в проём фрамуги,
человек, коль он рождён - то испытывает муки.
Он растёт, себе назло, разбирается в деталях,
и в оконное стекло видит: птица пролетает,
слышит гул иных широт: трансформаторы, газеты,
и соседа сверху ждёт - мокрый, тихо шепчет: "Где ты?",
и, притиснувшись стене со следами ржавых капель,
может, вспомнит обо мне в нежный телефонный кабель.