поставить закладку

 
   стороны света №10 |  текущий номер союз и  
Алексей Макушинский
СВЕТ ЗА ДЕРЕВЬЯМИ
Редакция журнала 'Стороны света'версия для печатиВ номер

Алексей Макушинский
Поэт, прозаик, историк литературы. Родился в 1960 году в Москве. По образованию филолог, кандидат наук. Автор книг "Макс. Роман" (Москва, 1998). "Свет за деревьями. Стихи" (Санкт-Петербург, "Алетейя", 2007). Член редколлегии журнала "Forum für osteuropäische Ideen- und Zeitgeschichte" и его русской сетевой версии "Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры". Сотрудник кафедры Восточноевропейской истории Католического университета Эйхштетт-Ингольштадт. В Германии с 1992 года. Живёт в Мюнхене.

Попугай

У Гумбольдта описан попугай,
в Америке, конечно - в Южной, в джунглях
таящийся и помнящий слова
на языке племен, давно погибших.
И значит - что же? Значит - все прошло,
прошли вожди и воины, цари
и царства, боги умерли, лежат
в развалинах их брошенные храмы,
легенды и преданья позабыты,
героев нет, красавицы истлели
в земле, навек рассыпались их бусы.
И только попка, старый и большой,
в зеленых перьях, с наглым желтым клювом,
все помнит, и слова на языке
исчезнувшем звучат в нем ясно, гулко,
как, вот сейчас, по улице шаги,
в осеннем мраке. Вдруг взлетает он,
и медленно, все выше, поднимаясь,
от ветки к ветке, где-нибудь на самой
вершине леса, тяжело садится.
Здесь все иначе, время здесь неважно.
Былое и грядущее под ним
вздымаются могучими волнами.
Лазурь небес прозрачна и легка.
Слова его разносятся над миром
торжественной, таинственною вестью,
немой для копошащихся внизу,
и все же внятной им, как весть шагов,
по улице все дальше уходящих.


Перекресток

Порядок движенья, прямо или направо -
на зеленый свет, но те, что хотят налево,
пропускают встречные машины. Затем
загорается стрелка, не успевшие повернуть
поворачивают, намечается тот пунктир,
которым, в школе вожденья, прочерчивают дугу
поворота. Затем все то же, но из другой
улицы, пересекающейся с первой. Порядок,
вообще, успокаивает. Окно разрезано
белой рамой. Перекресток и крестовина.
Белая церковь за белой стеной пожарной
части, дальше, справа - дома. Дома
построены явно после войны, но сразу
после, то есть, в общем, бараки, бледно-
болотные или бледно-розовые. В одном -
магазин электрических и электронных
товаров, компьютеры, вентиляторы, пылесосы.
Пешеходов нет. На автобусной остановке,
женская согнутая спина. Безлиственные
деревья, тени их на асфальте. Порядок
теней успокаивает, разумеется, тоже.
Светофоры переключаются, машины
без водителей и пассажиров, но каждая
со своей тенью, едут и тормозят, повторяя
одну и ту же схему, направо, прямо, налево.
Что за этой картиной? Быть может, тот, кто
смотрит, смертельно болен, или несчастен без
всякого повода? Мы никогда не узнаем. Мы
видим лишь перекресток, разрезанный
белой рамой, и бездонное злое небо.


Мюнхенский дневник


***

Представь себе, как это было впервые.
Конечно, все было не так, но представь
себе, что кто-то однажды дал
дням числа, как бы их имена. Какой вдруг
восторг охватил его, он вскочил,
наверное, на ноги, в своем Вавилоне или
в своем Египте. Он сказал себе: пусть
дни проходят, но числа ведь остаются,
и значит все не так уж и безнадежно.
Приветствую тебя, мой давний брат,
не победивший время, но крепость все же,
но все ж фортецию поставивший ему.
Ты так в ней и сидишь, счисляя звезды,
сидишь, сейчас, в давно прошедшем дне,
укрытый в нем какой-то цифрой, нам
неведомой, как я укрыт двадцатым февраля
две тысячи восьмого года (ветер, ветки).


* * *

Здесь, в книжной лавке, где я перелистываю
посмертный дневник Эудженио Монтале
(прообраз моего, прижизненного? нет, разве
отчасти), здесь было бы тихо, если бы
под окнами, в оранжевых фуфайках, рабочие
не клали асфальт. Ужасен их труд и жребий.
Ужасен шум их жизни, такой далекий
от тишины этих слов на белой большой странице.


* * *

История не закончилась, но смысл ее погиб.
Он бился в судорогах на цементном полу,
он закрывал руками затылок. Затем, когда мы
вышли на улицу, там оказалось солнце,
лазурь и ветер, и мифология облаков,
и чудные желтые листья, летящие по бульвару,
и даже намек на счастье, за краем жизни.


* * *

Из окон поезда видишь молчащий мир,
видишь молчанье полей, молчанье
леса на горизонте, клубящееся свеченье
неба, два дерева, замершие под ним.
Природа есть одиночество. Нет, вернуться
скорее в город, выйти на главную улицу,
на Мариенплатц, на Максимилианштрассе,
туда, где, по крайней мере, ответ возможен.


* * *

Бессонница оставляет тебя умирать
от жажды, не у ручья, скорее на берегу
очень соленого, мертвого, в общем, моря.
Ты бы и бросился в воду, заснул бы, если б
мог напиться, но напиться нечем. Песок
полыхает на солнце, в дрожанье зноя
жизнь проплывает бездарной фатаморганой.


* * *

В их лицах все уже есть, вся скука
их грядущей жизни, хотя еще ни
одной морщинки. О чем-то они толкуют,
толкаясь в автобусе... Грехопаденье
было, должно быть, таким громадным,
что даже звезды на небе содрогнулись.


* * *

И когда мы лежим обнявшись,
мир кажется вынесенным за скобки
наших тел. Вот так же нет его на странице,
исписанной прозой или стихами. Белые
поля отделяют нас вдруг от мира, сонный
Элизий, облачные пространства,
где следы наших мягких шагов, незримые, остаются.


* * *

Ты научила меня чему-то, чему названья
я не знаю. А жизнь ведь и вообще состоит
из безымянных вещей,
из поворотов души, за которыми
открываются, как в парке, тропинки или пруды
с ротондой на берегу. Вот туда-то,
сквозь солнечную рябь, и пошли мы.


* * *

Голоса в трамвае охватывают меня.
Один из тех дней, когда я не знаю, что мне
делать с моей свободой. В окнах
проплывающих мимо домов проплывают
другие дома, их крыши, фронтоны, трубы,
их мертвые окна, лишенные отражений.


* * *

Парк, в самом деле, есть перевод души
на язык деревьев, прудов, тропинок,
и этих гнутых мостиков, где, склоняясь,
мы видим среди перевернутых
ветел и в облачном свеченье свою же
изумленную голову. Щепки, веточки,
листики плывут сквозь нее, как дни
сквозь то неизменное, что мы зовем собою.


Свет за деревьями

                                                  The bed, the books, the chair, the moving nuns…
                                                                                                    Wallace Stevens

Но каждый день был каким-то и каждая
ночь какой-то, бессонной, безлунной,
и сиделки совсем не сидят, но подходят, уходят,
и склоненные лица выступают из сумрака, склянки
блестят на столике, собирая остатки света,

переходящего в тот же сумрак, но каждый
день был, конечно, каким-то, счастливым, ненужным
или зимним, и никто никогда их не вспомнит,
не сочтет их, и стараться не стоит, но все-таки
они были, все они, с их туманом, их мокрыми ветками,

их листьями в лужах, их теплом в рукавице,
их теченьем, их стеканием к вечеру, ожиданьем
чего-нибудь, телефонного звонка, телефоном
у зеркала, и зеркалом в ванной, ни в том, ни
в другом, ни в каком ничего уже больше не видно,

и неважно что больше не видно, но видно
далеко и все дальше, в глубь улиц, где кто-то
еще идет и уходит, всегда уходит, все дальше
от этой комнаты, койки, этих склянок на столике,
этих звуков за стеной в коридоре, шагов, уходящих

по коридору все дальше, по улицам с их облаками
и крышами, с их мокрыми крышами, их круженьем
птиц над мокрыми крышами, с голубями и галками
в парке, расхожденьем дорожек, тропинок, и все это
было, и звуки гаснут, и боль остается, и были,

конечно, станции, станции, их названья, никто их
уже не вспомнит, безымянные станции, до
которых уже не добраться, а как хотелось бы, не
дойти по снегу, не доехать на поезде, поезда,
конечно, все-таки, были, товарные, темные, надписи

мелом на стенах, уже не прочесть их, сиделки
никогда не сидят, все уходят, все дальше,
и военные поезда, эшелоны, и красные, острые
стрелы, как больно, и слова уезжают на стенах,
слов не слышно, уже не расслышать, но каждое

было, было сказано кем-то и значило что-то,
и каждое утро было добрым, недобрым,
дождливым, и собака была с перевязанной
лапой, и сиамская кошка, когти, царапины, царский
подарок, и всегдашнее ожиданье чего-нибудь,

телефонного звонка, телефон был в прихожей
у зеркала, и зеркало было в ванной, страшнее
когда не ждешь ничего, когда нечего, все
так тихо, так неслышно подходят, как кошки,
эти сестры, сестры, эти братья и сестры, сестрицы,

не сердитесь, поезда все же были, военные,
были мирные эшелоны, товарные, никуда, ниоткуда,
все молчит, все смолкает, все безмолвно, как мел,
как надпись мелом, как мел на дне чайника,
чай был горький, был сладкий, был сахар,

было счастье, оно все-таки было, так много
было счастья, как сахара в чае, да что ты,
столько сахара, разве можно так много, не так,
все всегда было, в общем, не так, были склянки,
были склянки, стеклянки, стаканки, и слов не

расслышать, все смолкает как мел, все молчит,
как мыло, замело, заметало, неважно, но видно
далеко по-прежнему, далеко и все дальше,
и город, в который всю жизнь так хотелось
поехать, поднимает свои башни над склянками,

свое темно-синее небо над склянками, свои башни
на темно-синем небе, вот они, все-таки,
и ветки на небе, и конечно же свет за деревьями,
этот свет за деревьями, вечером, в сумерках,
по дороге куда-нибудь, он был, были станции,

были названья станций, были ржавые буквы
и треснувший асфальт на платформе, был ветер,
был шарф, я люблю тебя, я тоже, был царский,
пускай царапины, но царский подарок, как жалко,
что дарить уже некому, прощать уже некого, все

ушли, все уходят, все дальше, все яснее от этой
койки, комнаты, и звонка не дождешься, дождаться
звонка бы, телефонного, неважно какого, все тихо,
все тише, все становится крошечным на краю
зренья, в глубине этих улиц, но каждый, конечно,

день был все же каким-то, бесконечным был каждый,
и все это длится, длится, никогда не кончается,
и башни над склянками, и военные эшелоны, любить
так просто, и листья в лужах, и станции, и слова,
и свет, и свет, и конечно же свет за деревьями.


© Copyright Алексей Макушинский.  Републикация в любых СМИ без предварительного согласования с автором запрещена.
Журнал "Стороны света".   При перепечатке материала в любых СМИ требуется ссылка на источник.
литературный журнал 'Стороны Света'
  Яндекс цитирования Rambler's Top100